Всего за 499 руб. Купить полную версию
На самом деле Фроська на Катюху не злилась, хотя бок болел, все еще болел, особенно – по ночам. Вздрюченная она, эта Катюха. Каждый день кричит, что ей жить надоело, что она прямо сейчас бросится из окна.
Какого еще окна? Где здесь окна? Устала? Когда успела? Как же так – жизнь не любить? Червяк – вон, какой длинный, а жизнь у него такая короткая…
Почему среди людей столько идиотов? Сред зверей нет идиотов (Фроська не встречала). А люди?
Если бы не Анечка, этот ангелочек, Фроська просто бы сдохла от голода, это факт. Анечка всегда что-то приносила: кости, бульончик, хлеб…
Иногда она опускалась рядом с Фроськой на опилки и шептала ей на ушко, что мама ее совсем-совсем не любит и часто бьет, а о людях говорит только гадости, даже о детях. Анечка прочила Фроську найти ей другую маму – добрую и ласковую. И главное, чтобы не била…
Да, еще чуть-чуть, совсем чуть-чуть… – лапки окрепнут, и Фроська тут же убежит к себе домой, в свой подъезд, к крысам! – Слушайте, – если у них, у людей, весь народ, от Егорки до Ельцина, превратится в отморозков? Каким тогда будет город – а?
…Прелесть, какой пейзаж: растянулся у батареи могучий русский мужик – Егорка, он же безработный Егор Васильевич Иванов.
Так упился, сердечный, третий день храпит. Проспится – и сразу в магазин: Егор Васильевич грузчиком устроился, тару таскает, ящики и коробки. У хозяина на Егорку (и таких, как Егорка) денег нет, хозяин платит им натурой. То есть бормотухой.
Бормотуха – это технический спирт, в магазине спиртом морозильники чистят. Хотя нынче уже не чистят, проверок-то нет, что ж тогда, спрашивается, спирт переводить?
Для Егорки и Катюхи бормотуха сейчас – главный напиток. Однажды Егорка где-то украл бутылку «Хеннеси», так они с девчонкой чуть дуба не дали. Это ж надо было (с непривычки-то!) так травануться… Слава богу, Егорка не запойный. А вот Катюха если начинала, – то все, желчью блюет, из горла кишки вот-вот вылезут, а пьет, пьет, остановиться не может, остановиться для нее – это еще страшнее…
Во народ беду себе придумал! Это ж надо так себя ненавидеть!..
И опять Фроське послышались голоса.
Люди? Зачем? Зачем здесь люди?
Она встала на задних лапках и резко замерла, как суслик, забыв, что лапки у нее сейчас слабые-слабые…
Нет, послышалось, просто послышалось…
Катюха, кстати, исчезла. Третий день ее нет.
Ушла за едой и исчезла.
Трезвая, Катюха всегда играла с Фроськой. Они шалили, прятались друг от друга по углам, весело разбрасывая опилки. Однажды Катюха решила даже ей лапки помыть, но с водой плохо, пришлось снег растопить.
Люди! Точно люди! Люди идут.
Зачем? А?.. Зачем они здесь?..
Где же, черт возьми, жить крысам, если вокруг – люди?
Голоса приближались, были все громче и громче, где-то совсем рядом, тут… за стенкой…
– Здеся, здеся, Эдуард Палыч, черномордики сидят, – говорила женщина. – Другой-то, Палыч, дырочки нету, это-то я те профессионально заявляю, как ответственный человек.
Ольга Кирилловна! Мать всех подъездов русских! Королева мусора и пыли., собственной персоной, участкового привела!
– Я ведь, Палыч, напраслину ни за что не возведу, ты меня знаешь! Понимаю, блин, какой личности докладываю. Тута… тута их помоечка организована, здесь они, суки, пирують…
Голос приторный, как мыта в чае.
– Я те че? – отвечал Эдуард Палыч, – я те на спине туда поползу? Мне че, больше делать сейчас нечего?..
Капитан милиции! Фроська подползла к щелке в цементной стене и видела сейчас их обоих хорошо. И как только в милицию людей с таким брюхом берут? Может, правда, там сейчас работать некому?
…Капитан Эдуард Павлович Окаемов состоял в участковых недавно: прежде он работал в околотке, с бумагами (каждая бумага в их отделе – это не бумага, это чистое золото), но не сошелся с начальником характером, вот и отправили Окаемова «улицы подметать».
– Так где отбросы-то? – спрашивал Окаемов.
– А прям за стеной, Палыч! Тута, тута эти баклажаны кроются… Может, Палыч, мы их газком шуганем?..
Ольга Кирилловна преданно заглядывала ему в глаза.
– Каким иш-шо г-газком?.. – не понял Окаемов. – Совсем сдурела, мать? Тебе случайно мыши башку не отгрызли, а?
– Так вонюченьким, Палыч, вонюченьким! – не отставала Ольга Кирилловна. – Ш-шоб, значит, сами от-тель повылетали. Как мухи!
Она нервно теребила варежки.
– Злая ты, – усмехнулся Окаемов. – Очень злая. Как известная сука и большевичка Розалия Землячка. Дай ей волю, она бы весь народ перебила. Что ни человек, то враг. И у этого быдла была власть!
– Да уж какая я есть… – развела руками Ольга Кирилловна. – Нынче время такой – каждый только до себя. А че ж погань разную жалеть? От погани обчественный покой в замутнении, а народ у нас в доме со связями, люди с-ча быстро растут, сам знаешь…
– Да уж… – Окаемов тщательно обстукивал каждый кирпич, – времечко нагрянуло… веселое…
– Вот я и предлагаю: баллончик им в дырочку!
– Ч-че?
– Иприт.
– Какой иприт? Что несешь, дура! Ты соображаешь, что есть иприт?
– Газ веселенький.
– Да уж… веселее некуда…
Фроське показалось, что она видит смерть. Так уже было однажды – там, во дворе, когда Катюха залепила в нее булыжником.
– От иприта, между прочим, глазищи с кулак делаются, как у Зойки Федоровой, когда ее повалили.
– Это кто такая? – насторожилась Ольга Кирилловна.
– Артистка.
– А, артистка…
Ольга Кирилловна не любила артистов, потому как жила с ними в одном доме. Все они как индюшки, а человека труда презирают!
– Широкая такая, с задом, – обрисовал Окаемов портрет Зои Федоровой. – Зад у нее был как поднос. Вспомнила? «Свадьба в Малиновке»…
– Это там, где какой-то черт морду блинами вытирал? С салфетками перепутал? И официанта ругал…
– Какой черт?
– …салфетки, говорит, у вас жирные. Алкаш.
– Не, это ты попуталась, там блинов не было… А Зойке по куполу так залепили – глазищи сразу на стол полетели: один в чашечку с кофеем упал, другой растекся по столу лужицей… Прикинь, удар был, да? Это уже не убийство, Оленька, это зверство.
– Господи, неужто ж правда?..
– Не повезло бабе, – согласился Окаемов. – Глаз нет, вместо глаз дыры, а башка – цела-целехонька, ни одной царапины! Не мокруха, короче, а высшая математика. Обнулили бабу самым выдающимся образом… – заключил Окаемов. – Я такой удар всегда в пример привожу.
…Окаемов терпеть не могу стукачей, звонивших ему в любое время суток, даже ночью (с появлением демократии заявлялось, что и чекисты, и милиция отказываются от услуг сексотов, но если сексотов нет, значит, работать надо самим, а работать в милиции некому, особенно в убойном отделе, поэтому сексотов сейчас стало намного больше, «стучат» они «в охотку», буквально за копейки).
– И кто ее так, Палыч? – приставала Ольга Кирилловна. Она обожала подобные истории.
– Убийство по найму.
– Наши, выходит…
– А?
– Наши, Палыч, все могут. Если захотят!
– Не, Оленька… На Лубяночке от Зойки тут же все открестились! Не мы, мол, не наша кафедра…
– А чья?
– Одному Богу известно, – вдохнул Окаемов. – Неустановленное лицо. Неустановленным предметом. Наш начальник за Зойку всех отшкурил тогда до блеска. Скальп участкового сполз ему прямо на морду. А что толку, скажи! Никого не нашли.
Ольга Кирилловна слушала очень внимательно.
– Нарисовалась Светочка Щелокова, – продолжал Окаемов, – мгновенно! Красавец полковник от нее прискакал. Продвинутый, лет тридцать пять, не больше, а уже на «Волге». Все иконы лично у Зойки со стен снимал. И картины. Много картин. Море черное и камни… говорили, Айвазовский.
– Завсегда так, – кивнула Ольга Кирилловна.
– На кражу списали.
– И что, глазищи… повылетали прям?!
– Говорю же тебе. Зойка у Берии агентом была, потом на Лубянку попала и отсидела, сердечная. Она ж убийце сама дверь отворила, хотя после Лубянки от всех людей как черт от ладана шарахалась. Раз двадцать спросит в дверной глазок, кто к ней пришел и зачем, хотя видит, кто стоит, не слепая была… То есть чтоб она к себе в квартиру чужого запустила – да ни в жись. Тогда это не Зойка. И колбаску все время прятала.