Всего за 209.9 руб. Купить полную версию
Зверенышу повезло во второй раз. Под утро потеплело и пошел такой снег, какого давно не бывало в здешних местах Якутии. Он не только упрятал все следы медвежьей трагедии, но и заново закупорил разоренную берлогу, оставив лишь крошечную отдушину.
Родителей своих Стенька помнил совсем плохо так, как может запомнить ребенок четырех-пяти лет. В памяти остались не совсем четкие черты лица и отзвуки голоса, огромный рост и угрюмость отца, вечная грусть матери, часто и жалостливо гладящей сынка по голове, да какие-то отдельные дни и случаи, запавшие своей необычностью, болью или радостью в душу мальца.
Большинство воспоминаний были неприятными, от них веяло холодом, чем-то темным и тяжелым. Одно из самых первых несколько лет раз за разом прокручивалось в его снах, заставляя вскрикивать среди ночи и испуганно распахивать глаза, а потом залезать с головой под одеяло и тихонько всхлипывать там от страха и накопившихся детских обид.
Отец корежится на полу, катается по выскобленным доскам, хрипит что-то непонятное.
Порфирий, Порфирий! Скорей! Скорей! кричит мать.
Она хватает отца за рукав, помогает подняться, выталкивает на улицу. На мгновение как бы очнувшись от свежего воздуха, он, неловко покачиваясь, торопливо хромает в дальний амбар. Потрясенный Стенька бежит следом и приникает к приоткрытой двери. Он видит, как мать помогает отцу спуститься в глубокий погреб, запирает за ним крышку на толстый железный шкворень, набрасывает сверху старую перину, изодранный половик, попону. И почти сразу же откуда-то из-под земли доносится глухой и далекий, но нестерпимо страшный вой человека, переходящий в звериный рык. Выскочив из амбара и захлопнув дверь, мать натыкается на испуганно плачущего Стеньку и понимает, что он все видел и слышал.
Пойдем, сынок, пойдем! Она прижимает его к себе и крестит. Заболел тятька наш. Опять заболел. С головой худо. Не бойся, пройдет у ниво. Пройдет к завтрему. Только ты людям никому не сказывай. Пойдем, сыночек
Мать укладывает его на лежанку, заботливо укрывает и долго сидит рядом, поглаживая. Рука ее дрожит. Закрыв глаза, уже почти во сне он слышит:
Только на тебя ба, соколик мой, беда энта не перешла, только на тебя ба Ты-то не виновен, да и моей вины нету Рази что польстилась на иво достаток, захотела из сирот в хозяйки. Из грязи в князи. Вот и угодила И остановить его сразу не смогла, не сумела А когда послушался да одумался, поздно уж было Да, сотворил тятька твой! Какой грех сотворил неподъемный!.. Бог его прости
А еще врезалось в память, как в очередном своем припадке отец отталкивает мать, она ударяется головой о косяк и тихо сползает по нему на пол. А он выпрыгивает на улицу, как пьяный, мечется по двору, выскакивает через задние ворота и бежит без дороги по полю, присыпанному первым снегом, холодно вспыхивающим под огромной луной, бежит прямо к опушке страшного ночного леса, откуда еле слышится далекий волчий вой.
Возвращается отец рано утром. Лицо его осунулось, оно бледно и поцарапано, на руках ссадины, непокрытая голова всклокочена, а с бороды и усов свисают длинные розоватые сосульки. Он подходит к кровати матери, падает на колени и утыкается лицом в одеяло
Что еще хорошо запомнил Стенька? Да, пожалуй, последний отцов вечер в доме. Осенью это было, незадолго до холодов.
Отец ходит по избе в непривычно нарядной рубахе, с гладко причесанными волосами и бородой. Насыпает в большой кошель кедровые орехи, а мать укоряет его:
И че ты удумал-то, Порфирий? Женатый мужик и к молодым на вечорку собрался! Че люди-то скажут!..
А и пусть! Мне теперя все одно. Знаю я, какие обо мне по деревне слухи ходят. И как за глаза меня кличут тоже знаю. Так что бояться неча Вот хочу ныне с молодыми погулять и все. Душа просит. Не держи ты меня За им лучше пригляди, коли что Он кивает головой в сторону Стеньки: А у меня теперя одна дорога Один конец. И чем скорей
Ты это че, Порфирий?.. В голосе матери звучит уже тревога. Ты эта не вздумай чиво Пройдет, можа, еще все Ты в церкву почаще Бог он милостив
Да только не ко мне
Ты эта шкуру-то сжег проклятую?
И пепла не осталось. И знашь, будто на душе полегчало, отпустило чуток. Через то и на вечорку собрался Тяжко мне, Марфа, ох как тяжко да ты и сама знашь Вот и хочется сбросить тяжесть-то
Ну, иди, коль решил. Мож, и впрямь полегчат
Перед самым порогом отец подзывает Стеньку, крепко прижимает его к себе и горячо шепчет в самое ухо:
Мать слушай. Береги ее.
Что произошло с отцом в тот вечер, он, может быть, никогда так бы и не узнал, кабы А в памяти детской остались только обрывки услышанных разговоров взрослых, из которых он долго не мог сложить что-то целое.
Прибежавшие с вечерки несколько девок затараторили наперебой:
Тетя Марфа! Тетя Марфа!
Беда, беда с твоим дядькой Порфирием! Припадок приключился!
Как плясать стал, так и зашелся весь, закорежило его
И прямо в лес как побежит! В ночь, в темень!
А как пришел-то сперва всех орехами стал одаривать. Мол, берите да худым словом не поминайте. До прощеного воскресенья, баит, далеко, а у меня ноне свой прощеный день.
И за Федотовых братьев покаялся, мол, молодой еще был, дурак. Зло на них держал: они года за три перед этим морду ему начистили. Хотя начистили-то, сам сказал, за дело поймал он как-то за сараем сеструху их младшую, Ксюшку, да давай ее тискать, юбку задирать. А тут как раз Мишка ихний во дворе окажись да кликни братовьев. Выскочили и отмолотили! Ну, он им и отомстил чужими руками, шашками красными