Книгу можно купить на ЛитРес.
Всего за 199 руб. Купить полную версию
Всего за 199 руб. Купить полную версию
Шрифт
Фон
Моему другу
Инге Д.
…А лучшего вовеки не найдешь ты; пусть этим никого
не удивишь. Гуляет кот (не тот, который «ешкин»)
по Городу (который – не Париж.) Свобода? – Ну…
какая, блин, Свобода! Здесь проросли друг в друга
на века, хоть не сказать, что – братские – народы,
но слышащие оба языка.
«Гудят» соседи. Ванька бросил Янке, все «точки»
расставляя кулаком: «На кой мне в Риге – НАТО-вские
танки?! И Запад окаянный мне – на кой?!» —
И не расслышать, что ответил Янка… – а надо ли?
– Рассеялся туман… и, верь-не верь, они поют…
«Смуглянку»… и тут же —
«Кур ту тэци, гайлит манс»…
Стучит в висках рассеянное время. Идут часы,
отмеривая пульс. Пусть нет войны не знавших
поколений, но… все равно – на всех не хватит пуль.
…как страшно убегать от сновидений. Вот форточка
открытая дрожит. Вот кот урчит. Вот грудь сосет
младенец. Здесь каждый вдох и выдох – это жизнь.
Ты слышишь? – Море стонет в трубах ржавых…
а Город бьется рыбой на мели.
Молюсь, чтоб никакие «сверхдержавы»
его не сдули – перышком – с земли…
Храни, судьба! Не будь со мной в разладе!…сегодня —
без особенных причин – сказал мне старый
дворник: «Висс бус ла́би!» и залучился нитями
морщин. Кипит весна живым подкожным соком,
распахивает душу сквозняком.
…И я иду в «прекрасное далеко» – с китайским
камуфляжным рюкзаком.
Дымы отечеств
Все мимолетно и непоправимо.
Лохмотьями – на шпилях— облака.
Отечество клокочет едким дымом
в прокуренной груди товарняка.
В ознобе Город; каждый перекресток
вздыхает: «Лишь бы не было войны!»…
– А помнишь? —
мы в безумных девяностых
взрослели на развалинах Страны…
Наш мир, давно потерянный, не рухнет.
Нам – по большому счету – все равно,
когда и с кем на тех же самых кухнях
пить то же полугорькое вино. —
За то… чтобы у стен отсохли уши,
чтоб слово закипело, как слеза…
а Бог молчит, с прищуром глядя в души —
в который раз не знает, что сказать. —
Возьмет— по паре – всех (как при Потопе),
чтоб каждый удивлялся, что – живой,
пока по угасающей Европе
гуляет призрак Третьей мировой…
и мимо проплывают чьи-то лица —
глаза в глаза – сплошной «лицеворот».
…но будет перевернута страница.
…И Стрелочник часы переведет.
…А время… —
ни черта оно не лечит! —
«Мгновения… как пули у виска»…
– Давай покурим, все «дымы отечеств»
бесстыдно выдыхая в облака…
Солнцем – на синем…
…Впереди – колокольно-ржаная Россия.
Купола – по глазам! – Так пронзительно-ясно.
(Все казалось мне писаным солнцем – на синем…
оказалось: все писано гарью – на красном…)
Если плачешь, к стволу припадая – береза;
чтоб повеситься – больше подходит осина. На
заблеванной скатерти – пьяные слезы. «Да какого ты
ляда рыдаешь по сыну? – Ведь вернулся. Уже восемь
месяцев – дома. Цел-здоров. Нет работы? —
Найдется халтура!» (Объяснять им, что значит —
с «чеченским синдромом» – все равно что
доказывать: пуля – не дура.) Нет, не дура. У пули —
другая натура…
Делу – время. Страна продается «по таксе». На
элитной Рублевке – своя «субкультура». На странице
истории – жирная клякса. На воде, значит – вилами:
«равному – равный»? – Прокричать бы навзрыд:
«За Державу обидно!» – Все казалось мне писанным
ложью на правде, а подложная правда казалась
постыдной…
От себя убегая, дрожишь на перроне.
И душа умирает, себе же – чужая.
Тут не то что слезы – и плевка не обронишь!..
«Посошок». Без закуски.
– Меня уважаешь?!
…Бездорожье, бурьяны, кресты на погостах,
все быстрее мелькая, проносятся мимо.
Время смыло оттенки лихих девяностых…
и российское знамя взлетело над Крымом.
…Но хлыстом по спине ветер смерти – с Донбасса.
– Сохрани пацанов! Не пускай их из дома! —
Чтоб дожди не стонали над «пушечным мясом»!
…И повсюду – раскаты весеннего грома.
Пусть мужик перекрестится (…грянет – не грянет?)
От разбитого тракта до неба – Россия…
Я стою на коленях, а в горьком тумане —
купола, купола… —
золотые. На синем.
Моим друзьям, прошедшим Афганскую войну, посвящается.
На посту – караульный. В горах – засада.
И трассируют пули. И ночь светла.
Спит вповалку взвод (наконец – прохлада),
но не спит в Кабуле Наджибулла.
В офицерском блоке бренчит гитара…
– Ты, браток, до дембеля продержись! —
А потом – в Ташкент, и домой – в Самару.
Под горой – арык. За арыком – жизнь.
…В кишлаках меняют гашиш на мясо,
ткут ковры, рожают, растят бачат…
Но кровавым заревом опоясан —
за хребтом разбитым – Джелалабад.
А с утра – жара. На зубах горячей сладковатой
пылью скрипит Афган.
– Здесь война, солдат. На войне не плачут.
Отгорюешь после. Терпи, братан!
…Стал осколком памяти для кого-то,
упорхнувший облаком с этих гор,
рядовой 4-й саперной роты.
(Потому что первым идет сапер.)
Здесь одна война, и одна дорога —
вдоль ущелья. «Духи» смелей и злей
оттого, что профиль чужого Бога
отпечатан пламенем на скале.
…А в «зеленке», в утренней дымной сини —
бородатый снайпер. В прицеле – жизнь.
Но парнишке кажется: там —
Россия разметала косы шуршащей ржи…
и уже как будто дрожит над пашней —
соловьиной зыбью – афганский жар.
Шурави светло… и почти не страшно…
но вздыхает эхо: «Аллах акбар!»
– Спи, Бача́! – в неполные девятнадцать.
Пусть стакан наполненный будет пуст. —
Третий тост. Измученный Ан-12
принимает свой неподъемный груз
и летит домой, где опять о чести говорят с трибун,
где гремит оркестр…
– Как живешь ты, Родина, с грузом 200?
Как ты тащишь цинковый этот крест?
Четверть века кто-то, хрипя от боли,
видит сны, проросшие на крови.
И, пронзая душу, над голым полем
острым клином тянутся… шурави.
И колотят годы в плечо, с отдачей.
На плите гранитной горит свеча.
– Третий тост, братан. Шурави не плачут.
Отгорюешь после. Терпи, Бача.
Шрифт
Фон