Ты предпринял первые удалявшие тебя от нее шаги, заперся в ванной, переоделся в одиночестве, долго шатался по улице, но она первая перерезала ленточку в тот момент, когда именно теперь нежно погладила твою спину. Если у ребенка болело горло, она знала, где найти таблетки.
- Не беспокойся, Дениза, - сказал ты мрачно, а рот наполовину был забит песком. - Не беспокойся о Лилиан. Она не захотела, знаешь, под конец не захотела. Что поделать, эта девушка какая-то бестолковая.
Вы выпрямились, а в глаза от резкого движения попал песок. Ты увидел сквозь слезы, что у нее дрожит подбородок.
- Я тебе сказала - хватит, слышишь меня? Довольно, хватит!
- Мама...
Но она отвернулась от тебя и закрыла лицо соломенной шляпой. Злой дух, бессонница, старая Делькассе - надо всем можно было посмеяться. Ленточка рубежа, какая ленточка, какого рубежа? Волне возможно еще, что в один из этих дней дверь ванной не будет закрыта на ключ и вы войдете туда и застанете его обнаженным и намыленным и внезапно смущенным. Или, наоборот, ты станешь смотреть на нее, стоя в дверях, когда она выйдет из-под душа, как уже столько лет вы смотрели друг на друга и возились, играя, пока вытирались и одевались. Какая же это грань, в самом деле, какой там рубеж?
- Привет, - сказала Лилиан, усаживаясь между ними.
Во имя Боби
Вчера ему исполнилось восемь, и мы устроили чудесный праздник: Боби так радовался и заводному поезду, и футбольному мячу, и торту со свечками. Моя сестра опасалась, как бы именно в эти дни он не принес из школы плохие отметки, но вышло совсем наоборот - отметки у него стали лучше и по арифметике, и по чтению, и незачем было отбирать у него игрушки, совсем даже напротив... Мы сказали, чтобы он позвал друзей, и он привел Вето и Хуаниту; и еще пришел Марио Пансани, но побыл недолго, у него болел отец. Сестра разрешила им играть в патио до вечера, и Боби обновил мяч, хоть мы и побаивались, как бы дети в пылу игры не помяли наши посадки. Когда пришло время апельсинового сока и торта со свечами, мы хором запели "Зелененький сельдерей" и долго веселились, ведь все были так довольны, особенно Боби и сестра; я-то, конечно, не переставала наблюдать за Боби, но мне казалось, я зря трачу время, наблюдать-то было нечего; вот так же я наблюдала за Боби, когда он словно бы от всего отключался, когда я искала этот его взгляд, который сестра, кажется, и не замечает, а мне он просто надрывает душу.
В этот день Боби только раз так взглянул на нее, она в это время зажигала свечечки, и буквально через секунду опустил глаза и сказал как благовоспитанный мальчик: "Чудесный, мама, торт", и Хуанита похвалила торт, и Марио Пансани. Я положила длинный нож, чтобы Боби разрезал торт, и в эту минуту особенно внимательно следила за ним с другого конца стола, но Боби был очень доволен тортом и только едва посмотрел на сестру тем взглядом, а потом сразу же сосредоточился на том, как бы ему нарезать торт на более или менее равные куски и разложить их по тарелкам. "Тебе, мама, первой", сказал Боби, подавая ей тарелку, а после Хуаните и мне, ведь сперва - дамам. Потом дети снова умчались играть в патио, только Марио Пансани не убежал с ними, у него был болен отец, но Боби еще до этого снова сказал моей сестре, что торт был замечательный, подбежал ко мне, кинулся на шею, чтобы поцеловать и обмусолить как обычно. "Тетечка, какой чудесный поездочек!", а поздно вечером залез ко мне на колени, чтобы доверить великую тайну: "Знаешь, тетя, теперь мне восемь лет".
Мы легли довольно поздно, была суббота, и Боби тоже мог сидеть с нами допоздна. Я ложилась последней, а перед тем прибрала столовую и расставила стулья по местам, ведь дети играли в "Море волнуется" и другие игры, от которых в доме все вверх дном.