Она взглянула на подъезд, сказала себе, что подождет немножко, пока не выйдет Карлос. Быть не может, чтобы Карлос не вышел, все выходили оттуда, покончив с формальностями. Она подумала, что, наверное, он задержался потому, что, единственный из всех, пришел сюда во второй раз; кто знает, может, причина именно в этом. Было очень странно, что она не увидела его в кабинете, хотя, наверное, там есть еще одна дверь, замаскированная плакатами, чего-нибудь она да не разглядела, но все равно это странно, все остальные выходили через коридор, как она сама, - все, кто был в первый раз, выходили через коридор.
Перед тем как уйти (она подождала немного, но нельзя же торчать тут целый день), она подумала, что сама вернется в четверг. Может, тогда все будет по-другому, ее выпустят в другие двери, хотя и непонятно, куда и зачем. Ясное дело, откуда ей было это знать, но мы-то знали, мы-то будем поджидать ее и всех остальных, неторопливо покуривая и болтая между собой, пока черный Лопес готовит по новой чашечке кофе, а сколько таких чашечек выпивали мы за утро...
Вы всегда были рядом
Посвящаю Г.Х., которая рассказала мне это с большим изяществом - чего, правда, вы здесь не найдете.
Когда я видела его голышом в последний раз?
Да это почти что и не вопрос, вы тогда выходили из кабинки, поправляя лифчик бикини и отыскивая взглядом сына, ожидавшего вас у воды, в полной рассеянности, а вопрос - на него и не нужно было отвечать, скорее это было внезапное ощущение чего-то недостающего: детское тело Роберто в ванной, массаж поврежденного колена - образы, утраченные кто знает как давно, во всяком случае месяцы, месяцы с того последнего раза, когда вы его видели голышом; больше года с того времени, когда Роберто всякий раз пытался подавить смущение от того, что при разговоре он пускал петуха, это был конец доверию, доброму убежищу в ваших руках, когда что-то болело или огорчало его; его день рождения, пятнадцатилетие, уже семь месяцев тому назад, и тогда же запертая дверь ванной, пожелание доброй ночи в пижаме, надетой без посторонней помощи в спальной, с трудом давшийся отказ от давней привычки броситься в порыве нежности и целовать влажными губами - мама, дорогая мама, дорогая Дениза, мама или Дениза - в зависимости от настроения и времени, ты мой щенок, ты, Роберто, щеночек Денизы, лежащий на пляже и смотрящий на водоросли, которые очерчивали границу прилива и отлива, приподнявший слегка голову, чтобы видеть вас, идущую от кабинок, держащий сигарету во рту как самоутверждение, пристально смотрящий на вас.
Вы вытянулись рядом с ним, а ты приподнялся, чтобы взять пачку сигарет и зажигалку.
- Нет, спасибо, пока не хочу, - сказали вы, вынимая темные очки из сумки, которую ты стерег, пока Дениза переодевалась.
- Хочешь, я пойду раздобуду виски? - спросил ты.
- Лучше после того как поплаваем. Пошли?
- Что же, пошли, - сказал ты.
- Тебе ведь все равно. Не так ли? Тебе все безразлично в эти дни, Роберто.
- Не будь надоедой, Дениза.
- Я не упрекаю тебя, понимаю, что ты рассеян.
- Уф, - сказал ты, отворачиваясь.
- Почему она не пришла на пляж?
- Кто? Лилиан? Откуда я знаю, вчера она чувствовала себя неважно, так она мне сказала.
- И родителей ее не вижу, - сказали вы, исследуя горизонт медленным взглядом немного близоруких глаз. - Надо спросить в отеле, не заболел ли кто-нибудь из них.
- Я потом схожу и узнаю, - мрачно сказал ты, обрывая разговор.
Вы поднялись, и он пошел за вами в нескольких шагах, подождал, когда вы броситесь в воду, чтобы медленно войти и плыть далеко от вас; в знак привета вы подняли руки, и тогда он поплыл стилем баттерфляй, и, когда притворился, что столкнулся с вами, вы обняли его, смеясь, похлопывая этого маленького зверька, даже в море ты наступаешь мне на пятки.