Всего за 239 руб. Купить полную версию
Все, кроме Инги. Из класса выходить она, похоже, не собиралась. Инга вытащила из портфеля румяное яблоко и зашелестела фольгой от шоколадки.
– А обедать, – робея, спросила Нина, – ты не пойдешь?
Инга с удивлением глянула на нее и брезгливо скривила губы.
– Щи хлебать? – с презрением уточнила она. – И перловую кашу?
Нине очень хотелось и щей, и каши, но она растерялась и тоже в столовую не пошла.
Достала учебник по физике и стала его листать.
Инга отломила кусок шоколадки, протянула соседке и достала из портфеля журнал мод с яркими картинками.
После школы Нина пошла провожать новенькую.
Инга рассказывала, что новую квартиру она не полюбила – далеко от центра, от потолка пахнет побелкой, да и вообще – это что, потолки?
– Что – «потолки»? – не поняла Нина. – В каком это смысле?
– Низкие, – вздохнула Инга. – Вот в Ленинграде у нас были, – она взмахнула рукой, – метров пять, не меньше! И все с лепниной! Дом графини Незнамовой, слышала?
Нина не слышала ни про дом, ни про графиню, ни про потолки в пять метров, да еще и с лепниной.
Инга рассказывала, что отца перевели в столицу, никто этому не рад, потому, что «Москва – не Питер, понятно? Деревня!»
Нина кивнула, ничего не поняв. Но спорить ей не хотелось.
– Зайдем ко мне? – предложила Инга, и Нина с трепетом и радостью согласилась.
В полутемном коридоре пахло кофе и горьковатыми духами.
Из комнаты доносился чей-то приглушенный и низкий смех.
– Тома на телефоне, – бросила Инга и пошла в свою комнату.
Нина поспешила за ней.
В Ингиной комнате не было ни красного ковра на стене, ни кровати с панцирной сеткой и металлическими шариками, ни розового тюля на окне, ни грустной грузинской «отчеканенной» девушки, которая висела почти в каждом доме.
Низкий диван с подушками, синие плотные гардины, создающие уют и полумрак, торшер на деревянной ноге с голубым абажуром и картины на стене – малопонятные, как будто смазанные, совсем неяркие, но почему-то волнующие.
– Датошка, – кивнула на картины хозяйка. – Томин поклонник.
– Томин? – переспросила Нина.
Инга кивнула:
– Томин, мамулькин в смысле. Известный грузинский художник и давний ее обожатель.
От этих слов Нине стало жарко и душно: «мамулька» – это Тома? Поклонник Дато? И все это говорится так обыденно, словно замужней женщине иметь поклонника – совсем обычная история.
Инга поставила пластинку. Музыка Нине была незнакома, но так обворожительна, так прекрасна, что ей снова стало жарко и душно.
– Поль Мориа, – объяснила Инга. – Красиво, правда? Только немного грустно.
Дверь в комнату открылась, и на пороге возникла высокая худая женщина с ярко-рыжими, почти красными, явно крашеными волосами, в черном шелковом халате, перетянутым поясом на узкой девичей талии.
– Ингуша! – с укором сказала она. – У тебя гости, а тебе хоть бы хны!
Инга скривила гримасу и фыркнула.
– Девочки! На кухню! Маша постаралась – там столько вкусного!
Инга тяжело вздохнула и кивнула Нине:
– Пошли, делать нечего! Все равно не отстанут!
Кухня тоже отличалась от кухни в Нининой квартире, как земля отличается от неба, а лето от зимы.
Вместо белой пластиковой мебели, кухонного гарнитура, за которым полгода охотилась Нинина мама, на этой кухне стоял огромный темный буфет с резными утками и зайцами. Посредине кухни царствовали большой овальный стол со скатертью и массивные, тяжелые стулья с зеленой бархатной обивкой. Совсем не кухонные стулья.
На столе стояли вазочки с печеньем, булочками и виноградом. И огромная ваза конфет, разумеется, шоколадных.
Томуля достала из буфета тонкие чашки – белые, с тонкой серебряной каймой – и налила из заварного чайника крепкой заварки.
– Мне чай, – пояснила она. – Кофе на сегодня определенно достаточно. А ты, Инга? Кофе? И вы, Ниночка, тоже?
Нина кофе никогда не пила. Нет, пила, конечно, – растворимый из банки и столовский из титана, и еще – желудевый у бабушки.
Но вот такой, черный, ароматный, только что сваренный в медной и, видимо, очень старой турке, – точно впервые.
Пах он замечательно, но на вкус оказался терпким и горьким.
Нина видела, что Инга в чашку сахар не положила, и тоже решила пить несладкий.
Правда, было очень невкусно.
Инга и ее мать разговаривали как подруги – подтрунивали друг над другом, хихикали, обсуждали наряды и знакомых.
Потом зазвонил телефон, и Тома поспешно ушла.
– А где твоя мама работает? – спросила Нина.
– Тома? Работает! Да Тома дня в своей жизни не отработала! Скажешь тоже! – фыркнула она и засмеялась. – Ну ты даешь! – усмехнулась она. – Такие женщины, как Тома, никогда не работают! Такие женщины удачно выходят замуж – за дипломатов, военных, дирижеров и режиссеров!
Нина смутилась и покраснела, поняв, что ляпнула явную глупость.
Из дальней комнаты снова раздавался низкий Томин смех, и запахло сигаретным дымом.
После черного кофе Нину стало подташнивать и захотелось домой.
Инга ее не задерживала.
Уже в коридоре она мельком увидела комнату, где ворковала Ингина мать, – дверь была полуоткрыта.
Тома полулежала на узком диванчике-загогулине с высокой крученой спинкой, закидывая голову, выпускала тонкой струйкой дым, с интересом разглядывала, словно видела впервые, браслет на узкой руке и медленно кивала, словно одобряя кого-то или что-то.
В этой комнате тоже царил полумрак – бордовые шторы были задернуты, и горела только настольная лампа, стоящая на черном рояле.
– Тома у нас крот! – улыбнулась Инга. – Не любит наблюдать жизнь при естественном освещении. И себе больше нравится – что самое главное!
Нина не очень поняла смысл сказанного, но кивнула и заторопилась домой.
Ее собственная квартира показалась Нине такой убогой, такой тесной и такой деревенской, что она села на табуретку и расплакалась. А вот кислых щей поела с удовольствием, и тошнота моментально прошла.
Их дружба с Ингой, растянувшаяся на всю долгую жизнь, казалась странной не только Нининым родителям, рыжей Томе, школьным учителям, одноклассникам, а в дальнейшем и Нининому мужу Володе, но и самой Нине.
Красавица Инга, с томной Томулей и папашей – начальником какого-то главка (Инга и сама не знала, какого именно), с прислугой Машей, с самой модной портнихой столицы, обшивающей капризных дамочек, и с личным водителем отца Севой, возившем девчонок по вечерам в театры, была, казалось, небожительницей.
Инга презирала всё и вся, включая собственную семью. Но простая, как медный пятак, Нина, с ее убогой жизнью и деревенскими родственниками, неожиданно стала для нее самым близким человеком.
Капризная, насмешливая, избалованная Инга, казалось, нуждалась в Нине куда больше, чем Нина в ней.
Мать Нины дружбу эту не приняла.
«Что тебе с ней? – недовольно спрашивала она. – Вы с ней разного поля ягоды, это ж понятно!»
Но с годами все смирились и привыкли.
Обе девочки были закрытыми и сторонились людей.
Инга прикрывалась цинизмом и иронией, а простая Нина была стеснительной и малообщительной от природы. Только оставаясь вдвоем, они, правда не сразу, начали открывать друг другу душу, делиться сокровенным и тайным. Делилась в основном Инга – Нина тайн так и не завела.
Только Нина знала о страстном романе подруги с женатым и взрослым мужчиной. И Нина отвозила ее в больницу на аборт, Нина, а не виновник неприятности. Она же ее из больницы и забирала.
Она же откачивала бедную Ингу, когда та решила напиться снотворного, чтобы навсегда покончить с несчастной любовью.
Она же уговаривала ее на все наплевать, увлечься кем-то другим и перестать считать себя женщиной роковой.
Но Инге роль женщины-вамп явно пришлась по душе. Она любила порассуждать о любви, об отношениях между мужчиной и женщиной, о вечном непонимании между полами, о том, что мужчина никогда не сможет сделать женщину счастливой и оставить при этом свободной. Она утверждала, что мир устроен несправедливо и надо срочно что-то делать с этим – ну сколько можно, в конце концов?