Всего за 29.95 руб. Купить полную версию
Афанасий Петрович выслушал указ воеводы молча, сказал, что все то ему ведомо, что ворам он не потатчик, а ежели кого и отпускает, то тех, кто хорошо ему известен. При разговоре присутствовал поручик Мехоношин, поколачивал прутиком по сапогу, позевывал. Когда дьяк со своей свитой отбыл, Мехоношин поднялся с пенька, потянулся и сказал:
– Ты, господин капитан, как хочешь, а я воров, которых мои ребята споймают, сам погоню на съезжую. Сволочи всякой да смердам я не потатчик. Дошутимся так-то, что самому князю Алексею Петровичу поперек дороги встанем...
Афанасий Петрович промолчал.
В этот же день драгуны Мехоношина погнали в город на съезжую четверых рыбаков. Егорша попытался заступиться за морских старателей, Мехоношин огрызнулся. Рыбацкий старенький карбас поскрипывал, покачиваясь у причала шанцев, драгуны молча выкидывали на берег рыбу, что наловили для своего прокормления рыбаки. Поручик Мехоношин победителем уехал на деревню играть с девками, «делать плезиры и амуры», как он любил выражаться.
На другой день с утра караульщик на новой вышке увидел трехмачтовую лодью и сразу же ударил тревогу. Короткие, будоражащие звуки полетели над тихим морем, над шанцами. Солдаты-таможенники с мушкетами побежали по своим местам. На вышку, шагая через три ступени, поднялся Егорша, посмотрел в трубу, выругался:
– Когда вас, чертей пегих, выучишь окуляр протирать?
Сам протер полою мундира стекло и опять посмотрел; увидел, что лодья сидит низко – значит, сильно нагружена; что постройки она нездешней, – так на Беломорье суда не ладят; что груз лежит и на палубе и что люди на судне одеты не по-рыбацки, больно кургузые на них одежки...
Перекрестившись, чтобы отогнать дурь из глаз, Егорша дал трубу капралу – начальнику над шанцами. Капрал глядел очень долго и подтвердил опасения Егора:
– Не наша лодья!
– Я и то смотрю – не наша.
– Да и не свейская! Что ж, свейский воинский человек пойдет нас одной лодьей воевать?
– Одной не пойдет! Да народишко-то вроде не наш. Имать их надо, ничего не поделаешь! Давай стрели из пищали, там разберемся, чьи они...
Капрал затрубил в рог, таможенные солдаты, выученные Афанасием Петровичем все делать споро, потащили караульный карбас с мелководья на глубину. Наверх взбежал рослый таможенник с пищалью, упер ее в бок, открыл рот, чтобы не оглушило, и пальнул. Пищаль ударила словно пушка, стрелявший самодовольно сказал:
– Ну, бьет! Ажно вышка закачалась...
Егорша ответил строго:
– Закачалась! Пороху поменьше надобно сыпать, сколь об том говорено.
На сигнальный выстрел из своих землянок и караулки побежали по местам драгуны. Таможенники, высоко держа мушкеты, чтобы не замочить порох, садились в караульный баркас – догонять воровскую лодью. Но догнать не удалось. Лодья в устье не пошла, а воспользовавшись ветром, умело изменила курс и поплыла вдоль Зимнего берега к Мудьюгу.
– Ловко ворочаются! – сказал капрал. – Добрые, видать, мореходы.
– Лодья не наша, а ходят по-нашему, – ответил тот таможенник, что стрелял из пищали. – Ей-ей, наша повадка...
Егорша вздохнул:
– Не догнать на карбасе. Упустили мы их, капрал.
К берегу, верхом на караковом взмыленном жеребце, подъехал Мехоношин в лентах и кружевах, велел своим драгунам спехом догонять судно вдоль моря – выследить, куда идут воры. Драгуны сразу взяли наметом по топкому прибрежью.
– Коли догонят – ведро водки! – сказал Мехоношин. – Коли упустят – выпорю. Они меня знают...
И пошел в избу – поспать с похмелья.
2. НА ЦИТАДЕЛИ И В ГОРОДЕ
Сильвестр Петрович вернулся в крепость из дальнего путешествия – объезда острогов – поздно за полночь. Маша села на постели, протянула к мужу руки, припала лицом к грубому сукну его Преображенского кафтана. Он молча целовал ее голову, шею, теплое ухо с маленькой сережкой.