Они умирали молча.
Твердо уверенные в победе, которой они обязательно добьются завтра, спартанские отряды крепко уснули на теплой, прогретой дневным зноем земле. А утром неожиданное зрелище предстало перед их глазами. На той стороне оврага стоял высокий крепкий частокол, защищая будто крепостной стеной мессенское войско. Это было невероятно. Это казалось наваждением предрассветного сумрака, уходящего в глубину оврага.
Спартанцы были так изумлены, что и не знали, как им теперь сражаться. Мессенцы обстреливали их, а сами скрывались за частоколом. Надо было осаждать их, но у спартанцев не было никаких приспособлений для осады. Разъяренные, они пытались приступом взять эту неожиданную крепость. Но гудящие тучи стрел и дротиков взлетали из-за ограды, гремели по их щитам, ранили, поражали насмерть. Сами же мессенцы оставались неуязвимыми.
Спартанцы, наконец, поняли, что могут бесславно и бесполезно положить здесь свое лучшее войско. И молчаливые, угрюмые, ошеломленные тем, что произошло, отступили и вернулись в Спарту.
Эвфай возвратился в Стениклар во главе своих ликующих отрядов. Правда, мессенцы не одержали крупной победы, не изгнали со своей земли спартанцев. Но эта битва у Свиного оврага окрылила их, дала им веру в свои силы и укрепила решимость защищать свое отечество и свободу. Они увидели, что и спартанцы могут отступать, уходить с поля битвы без славы и без победы.
В Спарте
Молодым спартанским воинам, вернувшимся ни с чем из Мессении, не стало дома житья. Мальчишки смеялись над ними. Девушки язвили насмешками, придумывали им обидные прозвища. Старики издевались:
— Трусы! Где же ваша клятва не возвращаться домой, пока не победите Мессению? Верно, придется нам, согбенным старостью и болью давних ран, полученных в доблестных боях, видно, придется нам взяться за оружие. А вы, убежавшие, поджав хвост, садитесь за прялку, там вы больше преуспеете!
Дня не проходило без того, чтобы не слышались в Спарте брань, упреки и насмешки над воинами, испугавшимися крутого оврага и частокола. Говорили об этом и в гимнасиях, и на рынках, и вечером, когда долго сидели и беседовали после еды.
Молодые Мужчины и юноши молча терпели насмешки. К этому им было не привыкать. Молчать и терпеть — это входило в их воспитание, так учили спартанцев выдержке. Правда, иногда выдержки не хватало, и юноша, бледнея от гнева и от обиды, почтительно просил у старших пощады. И старики умолкали, понимая, что всякому терпению человеческому может наступить предел.
Иногда старейшины, стараясь понять, что произошло с их доблестным войском, задумывались. Правильно ли они воспитывают молодежь? Не нарушают ли в чем-нибудь суровых законов Ликурга?
«Спарта будет на вершине славы до тех пор, пока будет хранить законы Ликурга», — так ответила пифия в Дельфийском святилище, когда Ликург спросил: хороши ли его законы?
Спартанцы, получив это изречение, поклялись выполнять их. Приняв их клятву, Ликург ушел из Спарты и покончил с собой. Это он сделал для того, чтобы спартанцы не могли заставить его освободить их от этой клятвы. Слава и военное могущество родины были для него дороже собственной жизни.
С тех пор прошло много лет. А Спарта все так же твердо держалась законов Ликурга, все так же ревниво берегла их. По-прежнему новорожденное дитя показывали старшим в роду. Те осматривали ребенка. Если убеждались, что ребенок здоров и крепок, разрешали его растить и воспитывать. Но если ребенок рождался хилым или уродливым, они были беспощадны — относили его в горы и бросали в пропасть. Зачем жить больному калеке и отягощать военное общество Спарты? И не было никого, кто ослушался бы. Может, у отца разрывалось сердце, когда он слышал последний крик своего младенца.