Всего за 199 руб. Купить полную версию
Генрих уже заметил её реакцию и тут же резко сменил тему. В его планы совсем не входило огорчать очаровательную хозяйку, это могло всё испортить.
— Я согласен с вами, война — это ужасно! — горячо произнёс он. — Но я где-то прочёл, что даже в самом худшем положении надо всегда искать что-то хорошее. А ведь и в самом деле, если бы не война, я бы никогда скорей всего не попал бы в Россию, не встретил вас. Вы знаете, я ведь начал изучать русский язык, я хочу научиться свободно говорить по-русски. Может, вы могли бы давать мне уроки?
Вера растерянно уставилась на него.
Совсем необычный немец, не такими она представляла себе фашистов. Вот его адъютант Петер — тот настоящий изверг, мерзкая гадина…
А Генрих совсем другой, это же видно…
Но давать уроки русского…
То есть помимо работы ещё регулярно встречаться с ним наедине.
Нет, это чересчур!
— Я вряд ли сумею, — улыбнулась она. — Я никогда не преподавала русский…
Генрих Штольц в свою очередь вежливо улыбнулся в ответ. Он решил не настаивать. Найдётся другая возможность приручить её. Эта восхитительная женщина будет принадлежать ему во что бы то ни стало. Полностью, душой и телом, так он решил.
Он не спешит, времени у него навалом, главное, сейчас не спугнуть её.
— Ну хорошо, оставим это, — непринуждённо произнёс он. — Давайте лучше выпьем за вашу дочь, за то, чтобы она поскорее к вам вернулась!
Он отвёл глаза, чтобы Вера не заметила зажёгшегося в них лукавого огонька. На этот тост она, разумеется, не может не откликнуться.
Вера невольно посмотрела на висевшую на стене фотографию Наташи в школьной форме. Она была сделана первого сентября, когда дочка только пошла в первый класс.
Генрих поймал этот взгляд, повернулся вслед.
— Это она?
— Да, это Наташа.
— За неё!
Они чокнулись, выпили.
Генрих Штольц встал, подошёл к портрету, внимательно рассмотрел его. Рядом в резной рамке красовалась другая фотография: Михаил и склонившая к нему голову на плечо Вера. Генрих как бы и не заметил её, прошёл мимо.
На стенке напротив висела прошлогодняя, последняя по счёту фотография Веры и Нади, сделанная у входа в Дом культуры, перед началом блоковского вечера. Вера любила её, называла про себя «Подружки». Фотография действительно была на редкость удачная, обе они выглядели на ней просто замечательно, молодо-весело, две счастливые, жизнерадостные мордашки.
Генрих, однако, взглянул на неё мельком и снова вернулся к Наташиному портрету.
— Она прелестна! Так похожа на вас!
Он внимательно поглядел на Веру, потом опять обернулся на портрет, сравнивая обеих. Новая мысль пришла ему в голову.
— Я мог бы помочь вам найти её, — осторожно предложил он.
Вера мгновенно напряглась.
Только этого не хватало!
Какое счастье, что Наташа успела уехать, что она в безопасности.
— Я надеюсь, что это не в вашей власти, — сухо сказала она. — Наташа очень далеко отсюда. Вам туда не дотянуться.
Генрих сразу понял, что промахнулся. Как потемнели от гнева её глаза!..
Он невольно залюбовался ею. Следовало срочно уйти от скользкой темы, подыскать для разговора что-то другое, нейтральное.
Генрих поглядел по сторонам, подошёл к стоящему на этажерке у стены патефону, начал рассматривать пластинки.
— Сколько у вас пластинок! — искренно восхитился. — Я тоже очень люблю музыку. Можно я поставлю?
Она нахмурилась. Сама толком не знала, какие пластинки там лежат. Патефон и пластинки притащила из Дома культуры Надя за два дня до их неудавшегося отъезда.
Вера пожала плечами. Всё ещё не могла успокоиться. Этим разговором о Наташе немец невольно выбил её из колеи. Хотя понятно, что он не хотел ничего плохого, но всё-равно…
Зачем он только заговорил о девочке…
Генрих расценил Верин жест как согласие, завёл патефон и поставил пластинку.
Случайный выбор оказался на редкость удачен. Это было модный фокстрот «Рио-Рита» Тьери, хорошо ему знакомый.
Приободрившись, он молодцевато подошёл к Вере, щёлкнул каблуками, галантно пригласил её танцевать.
— Благодарю вас, я не танцую…
Она начала отказываться, но Генрих, не слушая, взял её за руку и потянул к себе.
Вера подчинилась после лёгкого сопротивления. Ей очень нравился этот фокстрот. В конце концов, что случится, если она позволит себе один танец?! Всего один.
К тому же она так давно не танцевала, а ведь когда-то на дарьинской танцплощадке была первой, никто не мог с ней сравниться…
Через минуту Вера забыла обо всём. Она полностью отдалась танцу. Обволакивающие звуки музыки влекли за собой, послушное тело само следовало зажигательному ритму.
Генрих оказался превосходным партнёром. Уверенно вёл её, заставлял кружиться, вовремя подхватывал. Прижимал к себе с каждым разом всё теснее и тут же резко отпускал, так что она даже не успевала рассердиться.
Вера пробовала отстраняться, держать какую-то дистанцию, но стремительный танец не позволял ей это сделать. Их лица оказывались всё ближе друг к друга, и в какой-то момент она почувствовала его горячее дыхание на губах.
И в ту же секунду Генрих страстно поцеловал её.
Вера попыталась вырваться, но он не выпускал её, продолжал покрывать поцелуями её лицо и открытую шею. Музыка кончилась, иголка зашуршала на середине пластинки.
Вера отчаянно мотала головой, пыталась отнять немеющие губы, но он только крепче прижимал её.
Она отступила, споткнулась о диван, и оба, потеряв равновесие, повалились на него.
Воспользовавшись этим, Вера наконец оторвалась от него, отвернула лицо. Но он тут же снова стал поворачивать её к себе.
— Нет! Нет! Не смей! — отбивалась она.
— Я люблю тебя! Я влюбился в тебя сразу, как увидел, я с ума схожу по тебе!.. — страстно шептал Генрих.
— Пусти! Пусти! Нет! — отчаянно отбивалась Вера.
Но чем больше она сопротивлялась, тем яростнее он нападал на неё. Отталкивая, она сильно поцарапала ему щёку, но ни тот, ни другой этого даже не заметили.
Они уже боролись по-настоящему. Он хватал её за руки, больно прижимал ногой. Вера прекратила кричать, отбивалась молча, экономила силы. Но это не помогало.
Одна за другой отлетали и стукались об пол оторванные от платья пуговицы.
Он был молод, спортивен, азартен, с каждой секундой распалялся всё больше. Удерживая Веру одной рукой, страстно целовал её, в то время как другая, правая рука жадно шарила под бесстыдно задранным подолом платья.
Ловко, на ощупь, Генрих расстегнул крючочки пояса, она почувствовала, как поползли вниз ослабшие чулки.
Вера отчаянным рывком попыталась вывернуться, но он резким движением разорвал на ней трусики и, мощно вдавив колено между бёдер, раздвинул ей ноги.
Вера неожиданно уронила руки, перестала бороться, отворачиваться. В этом уже не было никакого смысла. Её сопротивление только раззадоривало его могучее звериное желание.
Генрих почувствовал, что она ослабла, удивлённо задержался на секунду, всматриваясь в её лицо.
Не обнаружив подвоха, решил, что она уступила, и с блаженным стоном вломился в неё.
Вера сквозь слёзы в бессильном бешенстве смотрела на его отвратительно счастливое, ритмично надвигающееся на неё лицо.
Он двигался всё быстрее, мыча от блаженства, и наконец, сладостно завыв, замер и тяжело, всем телом, опустился на неё.
Вера мучительно застонала от этой душащей её тяжести.
Генрих тут же приподнялся и, перевалившись на спину, лёг рядом.
Блаженная улыбка по-прежнему не сползала с его лица. Дело было не только в физическом наслаждении, он был безмерно счастлив от открытия, которое внезапно сделал.