Я нащупал новую струнку, позвонче прежней. Речь идет о… тоненькой шелковой ленточке нежно-зеленого цвета, выскользнувшей несколько часов назад из золотистых Метанкиных волос и упавшей на грязноватый пол в моем кабинете.
Не угадали. Эта ленточка не была волшебной.
Однако… она выпала не просто так [12] . Она выпала в некий совершенно конкретный момент. И прежде чем коснуться пола, дешевая и на хрен, в принципе, никому не нужная ленточка превратилась в символ. Читатели мужеского полу могут не напрягать свой объемный мозг, они все равно не поймут, что за символ такой. А вот женщины — существа тонкие, чувствительные — уже догадались, что зеленая ленточка привязывала Метанку гораздо крепче, чем какой-то там волшебный поясок…
Поэтому я не придумал ничего коварнее и гаже, как завязать на этой ленточке очередной в моей жизни памятный узел. И с греческим скороходом Фокой отослал такое вот необычное послание по домашнему адресу посадника Катомы с повелением вручить посадниковой дочке. Лично в белые дрожащие ручки.
Да, я коварный. Мерзкий и подлый. Метанкина психика дрогнула и прогнулась под тяжестью шелковой ленточки. Поэтому не прошло и пяти минут после ухода рыжего Гнедана, не успел я еще заказать новую партию моченых и прекрасно околоченных груш, как вдруг…
Внезапно — трах! Грохот, обломки…
А жаль. Красивое было окно, косящатое.
То, что вломилось в окошко с улицы и разбило его, было смесью мокрого летнего вечера, влажных листьев, дождя и девочки Метанки. Продрогший и оборванный кусок ненастья, тихо визжа, покатился по светлым половицам, оставляя блестящую дорожку. Хлюпая и сопя, ненастье поднялось с коленок, поправило мокрую сорочку на выдающихся грудях и шмыгнуло мокрым же розовым носом. С носа немедля закапало на пол. По углам тревожно затрещали лучинки, в горнице резко запахло статическим электрическим и влажными женскими волосами. Ненастье блеснуло злюще-зеленющими глазами и чихнуло.
— Будьте здоровы, — пробормотал я, роняя огрызок на колени.
— Убью гада, — ласково ответила Метанка, доставая из-за спины мокрый блистающий тесак.
— Эгхм, — заметил я. Отступил на шаг и от радостного волнения повалил столик с пустыми бутылками. Эгхм-хм. До двери далековато. Можно не добежать.
— Сойди с ковра, — мрачно предложила мокрая малютка, надвигаясь и целя лезвие. — Будет некрасивое красное пятно!
— Да стоит ли? Ба-б-баловаться острыми предметами? — пробормотал я.
— Я не балуюсь, — угрюмо заметила девушка. — У меня самые серьезные намерения. Тебя в живот или как?
— Если целовать — то, конечно, можно и в живот, — поспешно ответил я, прикрываясь стулом.
— Покойник перед смертью шутил, — недобро оскалилась Метанка и прыгнула.
Будучи мужчиной тренированным, я успел дернуться и прикрыть ранимое тело мебелью. Лезвие брякнуло о деревяшку, мигнуло колючей молнией и вяло отлетело на пушистый ковер.
— Ой, — сказала Метанка с досадой. — Руку вывихнула. Теперь опухнет.
— Мозги у тебя опухли, однако, — выдохнул я. — Ты, мать, совсем плохая стала. Основной инстинкт прорезался? Вот зарежешь спьяну, и как будем любить друг друга?
— Прости, — злобно сказала она. — Я забыла, что ты мой возлюбленный. Миленок и все такое. Сто килограммов хамства пополам с целлюлитом!
— Я не толстый! Я видный! — быстро возразил ваш покорный слуга, втягивая живот и напрягая действительно впечатляющую грудную мускулатуру под багряным халатом. — Ты погляди, какая стать. Тугие мышцы какие. Разве эдакую красоту можно ножом?
— Топором бы надо. — Метанка сокрушенно кивнула, золотистые спиральки зазвенели-рассыпались, закрывая личико. Со слипшихся желтых кончиков на подол темного платьица робко спрыгнуло несколько капель.