Всего за 408 руб. Купить полную версию
Дни текли, похожие один на другой.
Когда мало впечатлений, время идет быстрее. Мне нравился этот спокойный, равномерный ход времени. Я не хотела потрясений, которые приносит любовь, потому что любовь очень часто превращается в мусорные баки, от которых воняет.
Люська приходила раз в неделю. В четверг. Но однажды пришла в понедельник, с пустыми руками и встревоженным лицом.
– Век, дай пятьсот рублей. Вовке на гроб.
Я онемела. Но что тут скажешь…
– Жалко Вовку, – произнесла я самое простое, что можно было сказать.
– Конечно, жалко, – согласилась Люська.
– Переживаешь?
– Тяжело…
Ушел олень беспутный. Грохнулся посреди жизни.
– Дашь? – еще раз проверила Люська.
– Ну конечно. Только приходи завтра, у меня сейчас нет русских денег.
Я получала тогда в долларах, и с рублями была проблема: ехать в обменный пункт, менять, возвращаться. Но куда деваться? В то время как-то все незаметно перешли на доллары. Рубль – валюта неуважаемая. Его прозвали «деревянный».
– А когда прийти? – уточнила Люська.
– Завтра в это же время.
– Ой, спасибо, я приду.
– Как там Нэля? – поинтересовалась я.
– В карты играет с соседскими бабами. В подкидного дурака.
– Понятно.
– Что понятно? – насторожилась Люська.
– Игра для дураков.
– Ты книжки пишешь, а корову подоить не можешь. А у меня хозяйство. Я все держу одна, а ты за собой тарелку помыть не можешь.
– Могу, – возразила я.
– Твои книжки можно читать, а можно не читать. А молочные продукты нужны каждый день.
– Это правда, – согласилась я.
– А пятьсот рублей дашь? – проверила Люська.
– Дам. Приходи завтра в это же время.
На другое утро я пошла на прогулку. У меня был привычный маршрут, вдоль речки и обратно. Прогулка на сорок минут, вдохнуть небо и речку, зарядиться от космоса.
От санатория мне навстречу двигался мужичок, похожий на гнома. На нем была вязаная шапка колпаком с оттянутой макушкой. Он шел, сгорбившись, нес на спине большой мешок с пустыми бутылками.
Поравнявшись со мной, гном повернул ко мне лицо. Это был Володька. Я не поверила своим глазам. Я собиралась давать деньги ему на гроб, а он – вот он, собственной персоной.
– Здрассьте, – поздоровался гном.
– Привет, – ответила я, продолжая изучать его глазами.
– Поэтесса? – уточнил гном.
– Вроде того, – согласилась я.
Володька слышал звон, но не знал, где он. Ему какая разница – проза, поэзия.
– А вы Володя? – прямо спросила я.
– Ну… – согласился он. – Не узнали?
Я повернулась и пошла, слегка недоумевая. Ну и Люська… Ради денег, причем маленьких денег… Ничего святого.
На другой день Люська явилась не запылилась. Смотрела на голубом глазу.
– А я видела твоего Володьку, – сообщила я. – Бутылки собирал.
– Как? – удивилась Люська и вытаращила глаза в притворном недоумении.
– Очень просто. Целый мешок набрал.
Люська помолчала, потом спросила:
– А пятьсот рублей дашь?
– Дам.
– А тысячу?
Я открыла кошелек. Все купюры были исключительно по тысяче рублей. Не буду же я рвать тысячную бумажку пополам.
– Дам, – сказала я. Протянула деньги.
Люська никак не ожидала такого поворота событий. Она опасалась, что не получит ничего, а тут целое состояние.
Люська грохнулась на колени и уткнулась головой в пол. Как мусульманин на молитве.
– Чаю хочешь? – спросила я.
Люська поднялась, постояла несколько секунд, приличествующих моменту, потом села за стол.
О Володьке мы больше не говорили. О чем говорить? И так все ясно. Помощи от него никакой. Живой он или мертвый – для Люськи «без разницы», как говорят в деревне. Для Володьки, конечно, большая разница: живой он или мертвый.
– Какие новости? – спросила я.
– Дочка замуж выходит.
– За кого?
– За таджика.
– А где вы его взяли?
– У нас вся деревня в таджиках и в наркоте. Гастарбайтеры.
– И ваш наркоман? – испугалась я.
– Наш нет. Он продает, а сам не употребляет.
– А жилье у него есть?
– Нет. У нас жить будет.
– Тебе это надо?
– А что делать? Люська беременная. Куда пойдет с ребенком?
Помолчали.
– Ничего, он заработает. Купит себе квартиру.
– Ты знаешь, сколько стоит квартира? – спросила я.
– Ну…
– Ему на эту квартиру надо будет работать всю жизнь. Лет двадцать.
Люська молчала.
– Почему так получается, – продолжала я, – деньги идут к деньгам, а нищета липнет к нищете? Вот и Люська твоя будет плодить нищету.
– Не пророчествуй, – строго сказала Люська.
Я поразилась: какое точное слово она нашла. Видимо, общение со мной шло ей на пользу.
Мне стало неловко. Действительно, ситуацию уже не переиграть. Надо поддержать человека, а не каркать. Кому нужна моя дурная правда? Видимо, я заразилась от Люськи. Мы взаимно влияли друг на друга.
– Ребенок красивый будет, – успокоила я. – Смешанные браки полезны для потомства.
Люська не поддержала эту тему. Видимо, ей самой этот таджик не нравился.
– Какие у тебя планы? – спросила я.
– Заменить в доме окна. Старые выбросить, поставить пластиковые, а то дует…
– Сколько окон?
– Восемь.
– Дорого, – посочувствовала я.
– Так это ж мечта. Я могу мечтать на любую сумму.
– Ну да… – согласилась я.
– А у тебя какая мечта? – спросила Люська.
– Хочу дом на Кипре.
– А сколько он стоит?
– Пять нулей.
– В рублях?
– В долларах.
– А если в рублях?
– Тогда шесть нулей.
– Ну, это я не понимаю… Спасибо тебе за тыщу. Все-таки три нуля.
Люська собралась уходить. Я проводила ее за калитку, смотрела, как она удаляется по дороге. Модная юбка полоскалась вокруг ее ног, кто-то подарил из богатых клиентов.
Чем отличаются люди друг от друга? Количеством нулей и качеством мечты. И еще: соотношением добра и зла в душе.
Моя мечта – написать новую книгу. Мечта Хиллари Клинтон – стать президентом США. А у Люськи – вставить пластиковые окна. Она вставит окна, и у нее не будет сквозняков.
Три нуля… Пять нулей… Девять нулей…
А в остальном… Как писал поэт, «знатная леди и Джуди О’Грэди во всем остальном равны». Все люди – люди. Каждый человек – человек.
Начался дождь. Хлынул как из ведра. Я пошла в дом, не ускоряя шаг. Я люблю ходить под дождем.
Лишняя правда
Февраль – последний месяц зимы. Месяц короткий. Природа как бы выпроваживает зиму, как задержавшегося гостя. Но зима – стоит. Белый снег под серым небом. Хочется на Мальдивы, где всегда солнце и пальмы.
Я выхожу на крыльцо своего дома. Сосны, березы, снега.
В центре белизны, на середине моего участка, на моем личном пространстве – вывернутая из пакетов помойка. Я подхожу ближе, вглядываюсь. Пустые пластиковые бутылки, картофельные очистки, селедочная требуха, использованные презервативы. Продукты жизнедеятельности таджиков.
Я легко догадываюсь: это безобразие принес мой пес Фома с соседней стройки. Таджики оставляют свой мусор в пакетах, а Фома приносит их на мой участок. Вываливает на землю и спокойно выбирает: что можно съесть. Не исключено, что он угощает и меня, дескать: бери, не стесняйся.
От злобы у меня вскипают мозги. Мне хочется заорать на Фому и даже пнуть его ногой. Я кручу глазами, выискивая Фому. Фома залез в будку и выглядывает оттуда со сконфуженным видом. Он не понимает: чем я недовольна?
Я на секунду задумываюсь. Надо орать сразу, как он явился. Вот Фома занес мусор – тут же заорать, чтобы он связал эти два события: мусор и ор. А так… по прошествии времени он не сможет понять: чего это хозяйка разоряется в середине дня. Он принес пакеты накануне вечером, с тех пор прошла ночь, и раннее утро, и позднее утро.
К тому же Фома, с его точки зрения, ничего плохого не сделал. Это добыча. Он сам кое-что скушал и хозяйке оставил. Чем тут можно быть недовольной?