— Мы не знали, что ты на это обидишься. Я имею в виду пари.
— Теперь знаете. И давай забудем об этом.
Куртис и Стив удалились'. Дэн достал из кармана склянку с аспирином и бросил в рот очередную таблетку. Ладони у него были влажные — не потому, что он испугался Куртиса, а от страха, что может выпустить на свободу некоего особого демона.
— С тобой все в порядке? — Джо внимательно наблюдал за ним.
— Да. Только башка болит. — — Ты, я смотрю, все глотаешь эти таблетки?
— Приходится.
— А у врача был?
— Да, — Дэн убрал флакон. — Он говорит — мигрень.
— Вот как?
— Угу. — Он знает, что я вру, подумал Дэн. Но было ни к чему рассказывать кому-то здесь о своей болезни. Он раздавил таблетку зубами и проглотил ее вместе с остатками холодного чая.
— В один прекрасный день Куртис дождется, что ему все-таки набьют морду, — сказал Джо. — У парня нет ни грамма мозгов.
— Он еще мало видел жизнь — вот в чем его беда.
— Верно. Не то что мы, пережитки прошлого, а? — Джо взглянул на небо, словно хотел проследить за движением солнца. — А ты, часом, не встречался там с дьяволом, Дэн?
Дэн снова присел рядом со стулом Джо. Он позволил вопросу некоторое время повисеть в воздухе, а постом сказал:
— Встречался. Мы все встречались.
— А меня просто-напросто не призвали. Но душой я был с вами, ребята. Я не бегал на улицу с плакатами против войны и вообще ни в чем таком не участвовал.
— Может быть, было бы лучше, если б участвовал. Слишком долго мы там пробыли.
— Мы могли бы их победить, — сказал Джо. — Наверняка. Мы могли бы взорвать всю землю этих ублюдков вместе с ними самими, если бы только…
— Вот так же когда-то думал и я, — спокойно прервал его Дэн. — Я привык к мысли, что если бы не эти протесты, мы превратили бы эту страну в огромную асфальтированную стоянку. — Он подтянул колени к груди. Аспирин начал действовать, и боль притупилась. — Потом я приехал в Вашингтон и прошел вдоль этой стены. Ты знаешь — той, где выбиты все имена. Там была чертова, уйма имен. Парни, которых я знал. Молодые ребята, восемнадцати-девятнадцати лет, и тем, что осталось от них, едва ли можно наполнить обычную корзинку. Я все время думал и думал об этом и никак не мог понять, что же нам досталось бы в случае победы. Если бы мы перебили косоглазых всех до одного, если бы прошли маршем прямо до Ханоя и сожгли бы его, сравняли с землей, если бы вернулись домой героями, как те, кто участвовал в «Буре в Пустыне»… Что бы мы получили?
— Уважение, как я понимаю, — заметил Джо.
— Нет, даже не уважение. Оно стало модным уже потом. Я это понял, когда увидел имена на черной стене. Когда увидел матерей и отцов, выписывающих на бумажки имена своих погибших детей, чтобы взять их с собой, потому что ничего другого у них не осталось. Я понял, что протесты против войны были справедливыми. Мы никогда не могли победить. Никогда.
— Подались к югу, — сказал Джо.
— Что?
— Подались к югу. Ты сказал Куртису, что никогда не поворачивал к югу. Что это значит?
Дэн использовал это выражение машинально, но, услышанное из уст другого человека» оно удивило его.
— Так мы говорили во Вьетнаме, — объяснил он. — Когда кто-то проваливал дело… Или праздновал труса… Мы говорили, что он подался на юг.
— И ты никогда не трусил?
— Не до такой степени, чтобы из-за меня кого-то убили или могли бы убить меня. Мы все хотели одного — выжить.
Джо хмыкнул.
— Часть жизни тебе удалось сохранить, а?
— Да, — сказал Дэн. — Часть.
Джо погрузился в молчание, и Дэн тоже умолк. Он не любил говорить о Вьетнаме.