Через несколько дней после скандала с неимоверным грохотом поднялась к нему в клетушку Ленка. Вид у нее был, по его определению, "шаловатый". Все на ней как-то висело, телепалось, лицо было жесткое, холодное, и Алексей Николаевич приготовился к самому худшему, ну например: "Твои вещи внизу - у проходной, забери, пока не утащили".
– Я уговорю мать переехать, - сказала она каким-то отвратительно чужим голосом. - Но у меня условие…
Он слепо смотрел на нее, а мозги его, тяжелые, застывшие, не могли переработать такую простенькую и легкую информацию: Ленка его спасает. Ржаво и вяло поворачиваясь в очугуневшей голове, мозги выдавили не мысль - эмоцию: "Что ж, дочь мать предает?" Но он спохватился и вслух спросил по существу:
– Какое же?
– Простое, - ответила Ленка. - Ты покупаешь мне машину.
– На что? На какие деньги? - закричал Алексей Николаевич.
– А это меня не касается, - сказала Ленка и встала. - Если у меня будет машина, я уговорю мать, и мы съедем. В твои вонючие Сокольники.
– Были бы у меня деньги, я вступил бы в кооператив, и разговоров бы не было. Ты-то знаешь мои доходы?
– Я не буду с тобой дискутировать, - сказала Ленка. - Мне нужна машина…
– Зачем? - вновь не сдержался Алексей Николаевич. - С каких пор у тебя эта идея?
– Слушай, - сказала она. - Ты хочешь остаться в квартире? Мать готова стоять насмерть, а я тебе предлагаю выход.
И она ушла, грохоча по лестнице.
Что это какой-никакой выход, так и не пришло ему в голову. На что он купит машину? У него на сберкнижке пять рублей, все, что осталось после переезда, ремонта, похорон. А было три тысячи. Еще от бабушки. Она когда-то завела на него книжку и складывала на нее по мелочи. Как все потом пригодилось! Нет, об этом - чтоб обсуждать Ленкино предложение - не думалось. Всего его раздырявила сама Ленка своим желанием иметь машину. Он видел в этом вызов ему, Вике.
Глупо, конечно, но таким казалось движение Ленкиной мысли, и он считал себя виноватым. Два последних года только ссорился, трандел что-то там о классической литературе, о Чехове особенно, потому что воображал себя Гуровым, а Вику - дамой с собачкой. И вот чем все обернулось - предательством матери: какая там Анна ни есть, она мать, и ей в голову не придет, что Ленка готова вступить с ним в сделку против нее.
Так вот, сбивчиво, больше о предательстве, чем о машине, он все и рассказал Вике.
– Ну что ж, - сказала она, закусив губу, - это несколько неожиданно, но это можно обсуждать.
– Как? - вопил он. - Что тут можно обсуждать? Девчонка, соплюха! Ты бы видела ее! Машину ей захотелось! А деньги? Она об этом подумала? Что я - пойду воровать?
– Большие деньги, - вздохнула Вика. - И все-таки, все-таки… Леша! Это выход. У меня немножко есть, возьмем взаймы… Подумай, деньгами мы купим покой и решение вопроса. Да ничего за это не жалко, поверь мне!
– Да я же не об этом! - закричал Алексей Николаевич. - Я же о девчонке!
– А что девчонка? - улыбнулась Вика. - Все равно скоро она от вас уйдет. Так пусть уйдет сильной, с машиной. Это, знаешь, как ей придаст уверенности. Совсем другая вырабатывается психология.
– Это-то и страшно, - сказал Алексей Николаевич.
– Ничего страшного, каждое поколение утверждается по-своему. Они будут ездить с матерью по магазинам, будут презирать всех пешеходящих и перестанут к тебе цепляться. А мы выплатим долг. И очень скоро. Я умею отдавать долги.
"Она не хочет со мной говорить о том, что Ленка поступает отвратительно, чтобы меня не огорчать, - думал Алексей Николаевич. - Мне ж не все равно, какой она уйдет от меня. Она и так ужасная, но не думал, что это все, конец, точка. А этот ее приход - конец и точка. И предательство матери, и нежелание считаться с возможностями, и просто цинизм…"
Он не мог уйти от этих мыслей, а тут еще это навязчивое воспоминание о Ленке тогда, в коридоре, когда он неожиданно открыл дверь. Значит, не вся вышла девочка, значит, было в ней что-то хорошее.
***
Идея обратиться к Федорову пришла Вике сразу. К кому же еще? Она ждала у перехода, испытывая неприятное чувство от того, что она стоит, а он приедет на своей машине. Раньше ей было приятно ждать его, а потом нырять внутрь и хлопать осторожненько дверцей, и снимать с чехла несуществующие пылинки…
Ленка не дура. И в общем она права. Так и надо - уметь в крушении не растеряться. Зря Алексей городит вокруг этого черт знает что… Это действительно выход, материально тяжелый для них, но не смертельный. У нее есть на книжке две тысячи. Надо будет продать хрустальный штоф с двенадцатью рюмками. По нынешним ценам это еще столько же… Три тысячи она попросит у Федорова, вон он едет - аккуратненько и осторожненько.
Федоров распахнул дверцу, и она нырнула внутрь и сразу ощутила, что машина чужая. Пахло какими-то странными духами, не французскими, не арабскими, примитивными, но с каким-то таким оттенком, что она бы купила. "Не буду спрашивать, какие", - решила Вика.
– Куда поедем, Манефа? - спросил Федоров. - Что у тебя стряслось?
– Никуда не поедем, - ответила Вика. - Если можешь - постоим и поговорим.
Он отъехал от перехода, встал за газетным киоском и повернулся к ней. Каждый раз, когда он к ней так поворачивался, она думала - какой, он потрясающе некрасивый с этим носом шляпочкой. И сейчас подумала о том же. Некрасивый, а ничто его не портит. И непроизвольно вздохнула, что до сих пор так думает. Надо же иначе: "Вот урод, так урод, что за нос, что за рот, и откуда такое чудовище?"
– Как твои дела? - спросила она.
– Дела? - переспросил он. - А какими им быть? Украшаю землю картоном… Ты меня прости, Сулико, но у меня со временем туго. Так что давай завершающую мизансцену.
– Я так не могу, - сказала Вика. - Я хочу знать, что у тебя и как, чтоб обращаться к тебе с серьезным разговором.
– Ой, - засмеялся Федоров. - Ой! Ну считай, что ты сделала анестезию и я уже все восприму… Что случилось?
– У меня все в порядке, - ответила Вика. - Собираюсь замуж за Алексея… Ты его знаешь.
– Осторожненький и вежливый господинчик… Нижняя часть лица у него бабья.
– Ты же никогда не был циником, - сказала Вика, - зачем же так?
– Господи, Адель! - воскликнул Федоров. - Ты о чем? Я ж о внешнем облике… Я ничего против него не имею. Порядочный мужик… Рад за тебя!
– Мне для счастья нужны деньги, - засмеялась Вика.
Федоров полез в бумажник. Так все просто и так на него похоже. Надо - ради бога!
– Сколько тебе надо для счастья? - спросил он.
– Три тысячи, - ответила Вика.
Он спрятал бумажник и почти серьезно - что для него редкость - посмотрел на Вику.
– Извини, - сказал он. - Такая сумма мне не по зубам.
– Ну конечно! - возмутилась Вика, - Всю жизнь я брала у тебя по мелочи… А тут…
Она вдруг почувствовала, что готова, способна, хочет, жаждет наговорить ему кучу гадостей, начиная с того, чем это у него в машине пахнет? Пачулями какими-то… И кончая тем, что сам-то он может себе позволить и два кооператива, и машину… Вовремя сообразила, что в одном из этих кооперативов живет сама и знает ведь, как ему достаются деньги за работу, которую он называет "украшаю землю картоном".
– Не могу, - сказал он. - Моя скоро рожает. И у нее не все в порядке. Уже три месяца держу ее в больнице, и мне это стоит… И я готов все это умножить в десять раз, лишь бы у нее все окончилось благополучно.
Вика больше ничего не слышала. Если был способ перебросить ее из одной температуры в другую, то это можно было сделать одной фразой: "Моя рожает". Его рожает…
Шевелились федоровские губы, складываясь в странные слова "гемоглобин", "токсикоз", "эклампсия" - импортные слова, дорогие, но ему никакой цены за них не жалко, только чтоб их не было.
– Ну и хорошо! - резко сказала Вика. - На нет и суда нет. Поищем в другом месте. - Она прямо выпорхнула из чужой машины, как из своей, и пошла, покачивая сумочкой, делая ему "до свидания" ручкой. Торопится женщина, торопится, вся жизнь у нее такая.
Прости, мужчина, что не дослушала про твои беременные дела!
Федоров смотрел ей вслед, положив подбородок на руль, и думал о том, что когда-то любил эту женщину. Это чепуха, когда говорят, что любить можно один раз. Сколько угодно! Просто каждый раз это совсем другая любовь, и может статься, что той, которая нужна тебе, чтоб уже с ней и умереть, у тебя никогда не будет. Любил он Вику, строил с ней дом на всю жизнь, пока однажды вдруг не почувствовал, что ни одним вколоченным гвоздем он не прибит. Бил, старался, вгонял по самую шляпку, а выйти смог без единой царапины.
Он все ей тогда оставил, потому что чувствовал себя виноватым за эту свою непоцарапанность. Он ведь видел, что у нее все не так, что она-то пробита насквозь… Странная женщина Вика… Потом он нашел ей определение - сформированная. Но это потом, когда он уже встретил свою Соньку. Ни разу не назвал он ее ни Дуней, ни Манефой, ни Сулико… Он знал, что Вика однажды специально приходила на нее смотреть в математический институт. И он глазами Вики увидел Соньку. Вика должна была быть потрясенной. Сонька - страшка по всем нынешним гостовским нормам. Никаких там особенных ног или рук. Никаких струящихся по спине волос, никакой сгруппированности в бедрах. Весь вид ее по принципу: какая есть, такая есть.