Всего за 79 руб. Купить полную версию
– Миша был и останется фельетонистом, – повторял Валюн. – Когда мы узнали, что он пишет роман, то восприняли это как какое-то чудачество. Его дело – строчить сатирические фельетоны. Читал он нам как-то свою "Белую гвардию", но на нас это не произвело впечатления. Мне это показалось на уровне Потапенки. И что это за фамилия такая – Турбины. – Он помолчал немного, размышляя. – Да Мишу и фельетонистом настоящим не назовешь. Он остался на уровне "Русского слова", скажем, Амфитеатрова или Дорошевича. Но Дорошевич хоть искал новую форму, а Миша ничего не ищет. Мы смотрим на дореволюционных фельетонистов критически, а для него они – идеал.
Если бы это было произнесено в кругу коллег и товарищей, то звучало бы совсем не так, как в интимной беседе с полковником ОГПУ. Булгаков кашлянул. Все в кабинете посмотрели на него. Катаев вздрогнул и покраснел.
Булгаков взглянул на Катаева с укоризной и печально вздохнул:
– Ах, Валя, какой же вы, однако, жопа!
И среди воцарившейся тишины продолжил свой путь по бесконечному коридору. Возле библиотеки он невольно задержался. Из комнаты доносились звуки чарующего мужского голоса. Кто-то пел.
– И за что–о-о я люблю тебя–а-а, эта тихая но–о-очь…
Дверь была широко открыта, и Булгаков увидел губкомовского семипалатинского ацтека. Коротышка и в самом деле пел великолепно. Булгаков невольно заслушался. Чудным вокалом наслаждался не он один. Таинственная рыжая красавица тоже была здесь. Она устроилась на пуфике у ног соловья и не скрывала своего восхищения. Певец был так мал, что если бы поклонница сидела просто на стуле, то не имела бы возможности смотреть на него снизу вверх.
По коридору застучали шаги. Яня и Сеня уже отпустили своих бесполезных осведомителей и, похоже, собирались присоединиться к слушателям. Булгаков на всякий случай укрылся за распахнутой створкой двери.
Но чекисты слушать певца не стали. Гендин сухо обратился к поклоннице вокалиста:
– Мы вынуждены откланяться и забираем нашего друга.
Певец послушно кивнул, закрыл рот и стал собираться. Когда он и Гендин вышли, рыжая красавица обратилась к Агранову:
– У меня имеется встречное предложение. Я вам Мастера, а вы мне певца.
Круглолицый Агранов присвистнул от удивления.
– Помилуй, золото, да зачем тебе этот губернский стручок? Он же и до двух аршин не дотягивает!
– Не преувеличивай, полтора метра в нем точно будет, – огрызнулась та. – Лучше помоги ему перебраться в Москву, как мне помог. Знаешь, он называл меня рыжей кошкой. Как романтично! И не задавай вопросов. Его имя – Николай Иванович Ежов – еще прогремит.
– Со сцены Большого театра? – съязвил Агранов.
– Поживешь – увидишь. Ладно, уходите, Мастером я займусь сама. Вы все только испортите.
Агранов ничего не ответил и отправился догонять коллегу. За ним ушла и красавица Женечка Гладун. Булгаков немного выждал, потом тоже вернулся в столовую. Он остановился в дверях. Толстой продолжал травить анекдоты из парижской жизни и пить коньяк стаканами. Впрочем, коньяк на него, похоже, не действовал. Выпив уже, вероятно, с полведра, он нисколько не изменился. Как был маститым писателем, так им и остался.
С облегчением Булгаков увидел наконец свою жену. Она сидела за столом и, кажется, здорово перебрала. Рядом с ней суетился Кисельгоф. Это было неприятно, но не страшно. За столом пусть флиртуют сколько угодно. Главное, чтобы были на глазах.
Невольно Булгаков снова перевел взгляд на Толстого. Он восхищался этим человеком, завидовал ему и ненавидел его одновременно. Восхищался его писательским мастерством, завидовал его барским манерам и легкости, с которой он требовал для себя то, о чем другие не смели и мечтать. И ненавидел за то, что сам был не таким.
– Вы прямо-таки пожираете его своими уранически–синими глазами, – произнес над ухом вкрадчивый шепот.
Булгаков вздрогнул.
– Кого?
Рядом стояла рыжеволосая Женечка Гладун.
– Толстого. Завидуете?
Булгаков усмехнулся:
– Завидую? Это слишком слабо сказано.
Она поняла.
– Ну, а чего вам не хватает больше всего? Наверно, славы?
Неизвестно почему он вдруг признался. Словно запруду прорвало.
– Да, хочу! Вожделею славы! Я просто дьявольски мечтаю прославиться! Все готов отдать.
Она лукаво усмехнулась:
– Вы это серьезно? Может быть, и душу готовы продать?
В глазах писателя загорелся злой огонь.
– Кому? Дьяволу? И как это будет выглядеть?
– Как книга о дьяволе, что же тут непонятного? Причем книгу напишете, когда сможете, а слава и удача придут к вам уже сейчас. И "Белую гвардию" в этом году издадут, и пьесы ваши скоро во МХАТе поставят. Достаточно вашего согласия.
Он усмехнулся.
– Расписка кровью? А если у меня не получится?
– Что вас тревожит? Вы же написали "Дьяволиаду". Значит, в теме разбираетесь. А для того чтобы доказать серьезность своего намерения, выполните несколько предварительных условий.
– Например?
Тон красавицы изменился. Из томно–загадочного он превратился в назидательно–командирский.
– Да что угодно. Убейте свою любимую собаку.
Он удивился.
– У меня нет собаки. Был Шарик, но давно околел.
– Ну, тогда бросьте вашу жену. Я найду вам другую, более соответствующую вашему положению.
Писатель не сдержал презрительного смешка.
– Какому положению? Нет у меня никакого положения.
– Будет.
Как ни странно, ее тон не вызывал раздражения, а вселял уверенность. Но не до конца.
– А в качестве жены, случайно, не себя имеете в виду? – с подозрением поинтересовался Булгаков.
Рыжая фурия смерила его пренебрежительным взглядом.
– Вы для меня мелковаты. И слишком самонадеянны. Я охочусь только на крупную дичь, вы, увы, к ней не относитесь. Максимум, на что вы тут можете надеяться, это легкий флирт. А в жены вам я могу предложить хотя бы Любочку Белозерскую.
Булгаков наморщил лоб.
– За сегодняшний вечер мне ее сватают уже второй раз. И что дальше?
– Идем. – Она потянула его за руку.
– Куда?
Она пожала плечами.
– А где, по–вашему, составляют и подписывают договоры? В кабинет, конечно.
Кабинет бывшего присяжного поверенного был свободен. Булгакова это не обрадовало. Он чувствовал себя бесконечно уставшим и мечтал об одном – забрать Тасю и отправиться домой. Но тут рыжая ведьма вдруг толкнула его на монументальный диван–самсон, заперла дверь кабинета изнутри и накинулась на писателя, срывая попутно одежду с него и себя.
– Помилуйте! – испугался он. – Прямо так, в кабинете?
– А где? – резонно удивилась она. – Конечно, можно было бы запереться в спальне, но осквернять банальным адюльтером брачное ложе гостеприимных хозяев – это, на мой взгляд, свинство.
Диван заскрипел и застонал так, словно на нем в смертельной схватке сошлись мамонт с шерстистым бегемотом. Гулкое эхо отдалось не то в выси небесной тверди, не то в бездонной глубине адской бездны. И на кабинет бывшего присяжного поверенного сошла чудовищная страсть, не сдерживаемая никакими препонами. Писатель даже не мог толком сказать – что он почувствовал. Ураган страсти измочалил и опустошил его, словно приступ малярии. Наконец он с трудом поднялся.
Партнерша, как ни в чем не бывало, уже сидела и поправляла платье. Выжатый писатель подобрал с пола брюки и прошел к столу.
– Прочти и распишись, – игриво потребовала искусительница.
– Кровью? – Булгаков знал, где у бывшего присяжного поверенного налиты красные чернила – ими тот делал особо важные пометки в своих записях, – и, ничтоже сумняшеся, подмахнул текст.
– Даже не прочитал? – вздернула брови красавица.
Писатель, держа брюки в руках, галантно поклонился.
– Сударыня, после того, что тут между нами произошло, это меньшее, что я могу для вас сделать. Но в документе не указан покупатель, – заметил он. – Мы ведь, как будто, говорили о дьяволе?
Евгения встала.
– Ну, что ты привязался? Дьявол – убогое измышление христианской религии. И без него покупатели имеются.
Булгаков еще раз заглянул в бумагу.
– А кто такая Суламифь?
Рыжая красавица гордо выпрямилась.
– Это мое настоящее имя.
Она подошла к столу, взяла подписанный писателем договор, пробежала его глазами и скомкала. Потом бросила комок в пепельницу, чиркнула спичкой и подожгла. Оба они, не мигая, смотрели как горит бумага.
– Зачем ты это сделала? – спросил писатель.
Она усмехнулась.
– Условность, не более. Ведь рукописи не горят. Разве ты этого не знал? Наверно, мы теперь не скоро увидимся. Может быть, не увидимся вовсе. Но, быть может, в один прекрасный день кто-то обратится к тебе со словами: "Добрый человек". Тогда вспомни обо мне и постарайся сделать для него то, что он попросит.
– Если смогу, – заметил писатель.
– Сможешь, – заверила она.
Он пошел к двери, но вдруг резко остановился и обернулся.
– И, все-таки, почему я? – он посмотрел ей в глаза. – Тут же полно пишущей братии…
Евгения–Суламифь брезгливо передернула плечами.
– Именно – братия… звездобратия…
– Но Алексей Толстой? Согласись, он пишет с необыкновенным блеском…
Она щелкнула пальцами.
– Ха! Всего–навсего умелый и трудолюбивый ремесленник. Он свои истории сочиняет, а ты пишешь о том, что пережил и оплатил личной судьбой.
Булгаков задумался.
– Но в моих книгах тоже есть моменты, которых я не переживал…
– Значит, еще переживешь.
Он вернулся к дивану. Потом они долго говорили о книге, которую он должен написать. Наконец, он поднялся.