Примером чрезмерной концентрации немецкого населения в районе, имеющем оперативно-тактическое назначение (с точки зрения военного планирования армии вторжения) являлась Волынская губерния. По данным на февраль 1911 г. из 12-ти уездов Волыни, западная часть которой граничила с Царством
Польским и австро-венгерской Галицией, восемь уездов (или 613 деревень) были полностью заселены немцами (Владимиро-Волынский, Дубенский, Житомирский, Изяславский, Луцкий, Овручский, Островский, Ровенский)[121]. Следовательно, в случае начала военных действий со странами Тройственного союза, их передовые силы на пути продвижения через Волынскую губернию могли не только встретить прогермански настроенных соотечественников, но и получить от них всемерную помощь (постой, продовольствие, фураж, лошади, рабочая сила, новобранцы, военно значимая информация и др.).
Помимо удобной географической конфигурации Волыни и возможности использования ее территории в качестве демилитаризованного плацдарма для австро-германских войск, она представляла и военно-стратегический интерес. В пределах Волынской губернии находились Юго-Западная, Полесская и Привислинская железные дороги общей протяженностью свыше 650 верст[122]. Знания колонистов о численности и техническом состоянии паровозно-вагонного парка, настроении железнодорожного персонала, пропускной способности железных дорог и пр. могли сыграть важную роль. «При объявлении войны по мнению офицеров Генштаба военного ведомства России эти информаторы без сомнения окажут немалые услуги своим, следя за перевозками русских войск и донося о местах и сроках их сосредоточения»[123].
История военных конфликтов показывала, что успех нередко был на стороне той армии, командование которой имело четкое представление о железнодорожном потенциале предполагаемого театра военных действий: о работоспособности паровозов, возможностях использования рабочих и служащих для организации саботажа и диверсий, количестве и сроках перебрасываемых войск и военной техники. Это понимали не только военные, но и представители центральных исполнительных и законодательных органов власти, не соглашавшиеся с расширением подозрительного контингента. «Увеличение числа немецких поселений, притом расположенных в районах стратегических путей, как следовало из письма МВД в Государственную Думу от 14 декабря 1912 г., могло представить серьезную опасность в случае политических осложнений»[124]. Аналогичные отзывы были слышны и из уст народных избранников. Депутат В.А. Бобровский из Тульской губернии сетовал «на чрезвычайно серьезную опасность, родившуюся по причине неосмотрительного разрешения русских властей селиться выходцам из Германии около западных стратегических пунктов»[125].
Однако были и те колонисты, которые не столько являлись источниками предполагаемой угрозы пограничной безопасности российского государства, сколько ее неминуемыми жертвами. Как справедливо отмечает И.К. Агасиев, осознавая неизбежность приближающейся войны между Германией и Россией, а также трагическую участь Волыни как театра военных действий, тысячи немцев переезжали в Прибалтику, Сибирь, Казахстан[126].
Второй фактор опасности, исходившей от колонистов: национальная идентичность немецких колонистов и изолированность их от русского общества и государства. Немцы проживали в многочисленных и значительных по своей площади поселках, образованных еще в XVIIIXIX вв. Многовековой уклад жизни их предшественников предполагал «обзаведение» большим хозяйством и обширными постройками; содержание домов в образцовом порядке; обучение детей в лютеранских и католических школах; отправление религиозных обрядов в собственных молитвенных домах; сохранение национально-религиозной самобытности при заключении брачно-семейных отношений и т. д.
Накануне Русско-японской войны царская разведка давала следующую характеристику немецким поселенцам: «большинство колонистов сохраняли не только национальные особенности, они пренебрегали общегосударственным русским языком, поддерживали постоянные сношения с Германией, которую и считали своим настоящим отечеством, чувствовали плохо скрываемую апатию к русской армии»[127].
В дополнение к позиции военных, аналогичные отзывы, но уже спустя 8 лет, можно найти в представлении депутатам Государственной Думы «О мерах к ограждению русского землевладения в губерниях Юго-Западного края и Бессарабии». Его авторы, чиновники МВД, констатировали: «к русскому народу иностранцы (немцы и австрийцы. В.З.) относятся свысока и почти враждебно. По политическим убеждениям, языку, обычаям и религии, они тяготеют к своим зарубежным сородичам и к центрам иноземных цивилизаций»[128].
В 1917 г. находим тождественное описание, но уже данное не разведчиками или правоблюстителями, а публицистом. И.И. Сергеев пишет: «Всякий, кто бывал в немецких колониях и встречался с немцами-колонистами, знает, как подозрительно относятся немцы-колонисты ко всему русскому; при этом они не умеют или не желают говорить по-русски. Их интересы и симпатии, без всяких сомнений, относятся к Германии; Россия для них чуждая страна»[129].