Для работы среди военнопленных существовала специальная комиссия. Ее работа в лагерях велась совместно с НКВД и Бюро военно-политической пропаганды ЦК ВКП(б).
Вместе с тем существование Коминтерна изживало себя.
Еще в апреле 1941 года Сталин поставил вопрос о ликвидации Коминтерна. Свое предложение он аргументировал необходимостью превратить компартии в национальные партии, действующие под различными названиями. "Важно, чтобы они внедрились в своем народе и концентрировались на своих собственных задачах… они должны опираться на марксистский анализ, не оглядываясь на Москву…"
В ходе советско-германских переговоров в Москве и Берлине неоднократно поднимался вопрос об Антикоминтерновском пакте, а значит, косвенно и о Коминтерне (Антикоминтерновский пакт - договор между Германией и Японией, подписанный 25 ноября 1936 года, оформивший блок этих государств для завоевания мировой гегемонии под флагом борьбы против Коминтерна. В ноябре 1937 года к нему присоединилась Италия). В беседе со Сталиным и Молотовым в ночь с 23 на 24 августа 1939 года Рибентроп отметил, что Антикоминтерновский пакт был в общем-то направлен не против Советского Союза, а против "западных демократий" и привел по этому поводу распространенную среди берлинцев шутку: "Сталин еще присоединится к Антикоминтерновскому пакту".
В новых советско-германских переговорах мог быть поставлен вопрос и о Коминтерне. Характерно, что в заявлении германского правительства о начале войны против СССР 22 июня 1941 года утверждалось: "Вскоре после заключения германо-русских договоров возобновил свою подрывную деятельность против Германии Коминтерн с участием официальных советских представителей, оказывающих ему поддержку".
По свидетельству Димитрова, присутствовавшего на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) 21 мая 1943 года, Сталин сказал: "Мы переоценили свои силы, когда создавали Коммунистический интернационал и думали, что сможем руководить движением во всех странах. Это была наша ошибка. Дальнейшее существование Коминтерна - это будет дискредитация идей Интернационала, чего мы не хотим".
В тот же день Политбюро приняло постановление о роспуске Коминтерна, которое в виде постановления Президиума ИККИ было опубликовано в "Правде" 22 мая 1943 года.
Годы войны. Горе - оно горе для всех
Итак, 22 июня 1941 года… Грянула Великая Отечественная воина, принесшая неисчислимые бедствия советскому народу и ставшая свидетельством его героизма, единства и беспримерного терпения.
Но попробуем еще раз попытаться ответить на вопрос, кто же виноват в том, что воина обрушилась на нашу страну столь внезапно. На поверхности один ответ: Сталин, который не доверял ни докладам разведки, ни предупреждению Черчилля, ни показаниям перебежчиков. Однако есть одни довод в его защиту: он должен был вылавливать сообщения разведки среди сотен других докладываемых ему бумаг - о производстве тракторов, о ходе посевной, о раскрытых "заговорах", о неурядицах в работе транспорта, о выпуске самолетов, о новых театральных постановках, о решениях "Особого совещания", о предоставлении отпуска тому или иному члену Политбюро, о Государственном плане на второе полугодие 1941 года… Боже мой, да всего не перечесть!
Такова участь единоличного диктатора, каким был Сталин. И лишь одного не было среди этого множества бумаг - аналитического документа с оценкой всей поступающей по линии разведки информации. Он сам был главным и единственным аналитиком, ибо ни в одной из советских разведывательных служб не было серьезного аналитического подразделения, а тем более не было органа, который мог бы на основании всех имеющихся данных представить ему глубоко обоснованное заключение с четким и прямым ответом на вопрос: начнется ли война и когда? Ни на заседаниях Политбюро, ни на совещаниях с военными и хозяйственными руководителями этот вопрос не обсуждался.
Значит, вроде бы виновата разведка? Может быть и так: ведь ни одному из ее руководителей, и, прежде всего Берии, Меркулову, Фитину и Голикову, не хватило или мужества, или желания, или ума для того, чтобы создать подобные подразделения, с их помощью прийти к определенному выводу и не побояться при докладе вождю произнести сакраментальное слово "война". Этого слова боялись - ведь даже в последнем предвоенном оперативном указании в Берлинскую резидентуру Центр запрашивал не о возможности войны, а о возможности немецкой акции против СССР.
Виновата ли разведка? Да, бесспорно. Но ведь там работали живые люди - честные, неглупые и храбрые, они доказали это позже, на полях сражений и в тылу врага - и у всех были жены, дети, матери, и все они, чудом уцелев, едва оправились от ужасов 1938 года. Можно ли сейчас бросить в них камень за то, что в тех условиях, в обстановке страха, раболепства, угодничества перед вождем никто не смел произнести слово?
А ведь эта обстановка и была создана самим вождем. Отсюда и еще один ответ на вопрос, кто же виноват в том, что война оказалась столь неожиданной.
* * *
И все же, что бы ни говорили, Сталин внял донесениям разведки.
Адмирал Кузнецов, бывший нарком Военно-Морского Флота СССР, вспоминает: "…Мне довелось слышать от генерала армии Тюленева - в то время он командовал Московским военным округом, - что 21 июня около 2 часов дня ему позвонил Сталин и потребовал повысить боевую готовность ПВО…. Это еще раз подтверждает: во второй половине дня 21 июня Сталин признал столкновение с Германией если не неизбежным, то весьма и весьма вероятным. Это подтверждает и то, что в тот вечер к Сталину были вызваны московские руководители Щербаков и Пронин. По словам Василия Прохоровича Пронина, Сталин приказал в эту субботу задержать секретарей райкомов на своих местах и запретить им выезжать за город. "Возможно нападение немцев, - предупредил он".
К слову сказать, сам Кузнецов тоже ждал нападения немцев с минуты на минуту. Он вспоминает:
"В те дни, когда сведения о приготовлении фашистской Германии к войне поступали из самых различных источников, я получил телеграмму военно-морского атташе в Берлине Воронцова. Он не только сообщал о приготовлениях немцев, но и называл почти точную дату начала войны. Среди множества аналогичных материалов такое донесение уже не являлось чем-то исключительным. Однако это был документ, присланный официальным и ответственным лицом. По существующему тогда порядку подобные донесения автоматически направлялись в несколько адресов. Я приказал проверить, получил ли телеграмму Сталин. Мне доложили: да, получил.
Признаться, в ту пору я, видимо, тоже брал под сомнение эту телеграмму, поэтому приказал вызвать Воронцова в Москву для личного доклада. Однако еще раз обсудил с адмиралом Исаковым положение на флотах и решил принять дополнительные меры предосторожности".
19-20 июня Балтийский, Северный и Черноморский флоты были приведены в состояние готовности номер два.
Воронцов прибыл в Москву 21 июня. Кузнецов пишет в своих мемуарах: "В 20.00 пришел Воронцов, только что прибывший из Берлина.
В тот вечер Михаил Александрович минут пятьдесят рассказывал мне о том, что делается в Германии. Повторил: нападения надо ждать с часу на час.
- Так что же все это означает? - спросил я его в упор.
- Это война! - ответил он без колебаний.
…Около 11 часов вечера зазвонил телефон. Я услышал голос маршала Тимошенко:
- Есть очень важные сведения. Зайдите ко мне".
Тимошенко и Жуков ознакомили Кузнецова с телеграммой в пограничные округа о том, что следует предпринять войскам в случае нападения гитлеровской Германии.
Кузнецов спросил, разрешено ли в случае нападения применять оружие и, получив положительный ответ, приказал заместителю начальника Главного морского штаба контр-адмиралу Алафузову: "Бегите в штаб и дайте немедленно указание флотам о полной фактической готовности, то есть к готовности номер один. Бегите!
Тут уж некогда было рассуждать, удобно ли адмиралу бегать по улице. Владимир Антонович побежал, сам я задержался еще на минуту, уточнил, правильно ли понял, что нападения можно ждать в эту ночь, в ночь на 22 июня. А она уже наступила.
Позднее я узнал, что нарком обороны и начальник Генштаба были вызваны 21 июня около 17 часов к Сталину. Следовательно, уже в то время, под тяжестью неопровержимых доказательств было принято решение: привести войска в полную боевую готовность и в случае нападения отражать его. Значит, все это произошло примерно за одиннадцать часов до фактического вторжения врага на нашу землю".
В отличие от своих коллег Кузнецов не ограничился направлением телеграммы командующим флотами, а немедленно связался с ними по телефону и повторил ее содержание. Наверное, на флоте связь с командирами эскадр, баз, боевых кораблей и береговых батарей налажена лучше, чем в сухопутных войсках с командирами дивизий, полков и отдельных частей, ибо все флоты были немедленно приведены в состояние готовности номер один.
По-разному начиналась война. Еще раз предоставим слово Кузнецову:
"Сразу же главной базе был дан сигнал "Большой сбор". И город (Севастополь) огласился ревом сирен, сигнальными выстрелами батарей. Заговорили рупоры городской радиотрансляционной сети, передавая сигнал тревоги. На улицах появились моряки, они бежали к своим кораблям…
…Постепенно начали гаснуть огни на бульварах и в окнах домов. Городские власти и некоторые командиры звонили в штаб, с недоумением спрашивали:
- Зачем потребовалось так спешно затемнять город? Ведь флот только что вернулся с учения. Дали бы людям немного отдохнуть.
- Надо затемняться немедленно, - отвечали из штаба.