Гогенштауфенам: мы увидим в ней не восстание светского могущества против духовных властей, а борьбу между двумя видами чисто духовной власти, каждый из которых защищает свое сверхъестественное происхождение и предназначение и свое универсальное сверх-политическое право. С одной стороны, в Империи возродилась, хотя и не без смягчений и компромиссов, языческая идея божественного короля, сакрального властелина, lex animata in terris ("Живой закон на земле" - лат.), центра притяжения для преображающей, воинственной верности (fides), воплощенного мужского, героического полюса. С другой стороны, в Церкви воплотился принцип духовной кастрации, "жреческой" истины, лунного духовного полюса, и те, кто проводили эту линию, не гнушались никакими средствами для поддержки и благославления рабов и торговцев в их восстании против Империи (сравни противопоставление коммуны государству), и старались предотвратить возможную реставрацию и сохранить главенство за собой.
В борьбе между этими двумя великими идеями, как мы уже сказали, и состояла последняя вспышка духа на Западе. Затем начался период обессиливания и прогрессирующего кризиса. И если современное государство, в конце концов, осталось автономным, то лишь потому, что оно опустилось от универсального принципа Империи до плюралистского и плебейского принципа "нации"; потому что оно забыло, что означает царская власть в ее традиционном понимании; потому что оно не помнило более, что политические проблемы неотделимы от религиозных, и оставалось безучастным ко всему, что выходит за материальные интересы и притязания отдельных рас или наций; и предоставив свободное поле действия гуманизму и так называемому "свободомыслию", оно превратилось в чисто светскую временную власть. Итак, мы приблизились к современным горизонтам, на которых, с одной стороны, мы видим действительно светское и анти-аристократическое государство, исчерпывающееся решением хозяйственных, милитаристских и управленческих вопросов и напрочь лишенное всякой компетентности в духовных проблемах, а с другой стороны, терзаемую расколом лунную религию, не интересующуюся политикой и якобы довольствующуюся, - как Католическая Церковь, - великим интернациональным объединением веры, а на самом деле способную лишь на вербальное пасторство в хвастливом и бесцельном стремлении к благу народов - которые, в действительности, уже давно идут своими собственными путями, не следуя никаким религиозным побуждениям, - или к заботе о "душе", уже давно утратившей внутренний, живой, конкретный, мужественный инстинкт духовной реальности.
Такое положение дел не может продолжаться дольше. Кто хочет серьезно говорить о противодействии и не желает оставаться в положении того, к кому относится ироническое изречение - "Plus ca change, plus c'est la meme chose" ("Чем больше это меняется, тем больше это остается тем же самым" - фр.") - не должен более мириться с подобным отречением и с подобным распадом.
Выход из кризиса западного мира возможен только при восстановлении абсолютного синтеза двух видов могущества - политического и сакрального, материального и духовного: на основе арийско-языческого мировоззрения и кристаллизации высших форм интересов, жизни и личности - как принципов новой универсальности.
Нас нельзя упрекнуть в анахронизме. Единому духу можно присягнуть и в новых формах. Суть в том, чтобы преодолеть мировой распад политической идеи, чтобы возвратить государству его сверхъестественный смысл и сделать его символом полной победы формы над хаосом.
Мы тяжело больны от абстрактной "религиозности" и политического "реализма". Эта парализующая антитеза должна быть полностью отброшена во имя оздоровления нашей традиции.
ПРОТЕСТАНТСКОЕ ИЗВРАЩЕНИЕ И НАША АНТИ-РЕФОРМАЦИЯ
Мы уже упоминали о том обстоятельстве, что мессианско-галилейское учение по своей первоначальной природе не было предназначено для создания особой формы общественной жизни или религии. Оно несомненно имело анархический, антиобщественный, пораженческий характер, который должен был разрушить любой разумный порядок вещей. Оно было пронизано, одержимо одной заботой: спасением человеческой души для якобы приближающегося начала "Царствия Божьего".
Но когда перспективы этого "Царствия" потускнели и почти исчезли совсем, поддерживаемые надеждой силы распались, и чисто индивидуалистический аспект этой семитской религии перерос в социалистический аспект. "Экклезия", сообщество верующих, понимаемое как безличная мистическая среда, основанная на взаимной потребности - любить, служить, "соучаствовать", - потребности во взаимной поддержке и взаимной зависимости тех, кому не достаточно одиночества, заменила собой ускользающую реальность "Царствия Божьего".
"Экклезию", о которой мы здесь говорим, следует отличать от католической организации. Эта организация выросла из последовательной романизации "экклезии" в ее первоначальной форме: и эта романизация в значительной мере изменила духу "экклезии", подчинила ее семитскую сторону принципу иерархического авторитета и символически-ритуальному аспекту. Важно понять изначальную реальность "экклезии" первых христианских общин, уже вышедших из-под непосредственного влияния Иисуса и потерявших ощущение начала "Царствия Божьего". Именно в них скрыт зародыш той силы, которая должна была привести к типу современного евро-американского общества.
Имперский принцип - это иерархия, порядок, идущий сверху. Принципом христианской экклезии было равенство, братство. В Империи существовали персонифицированные отношения зависимости: там были господа и были слуги. Там существовал кастовый режим в совершенной форме. В экклезии эти отношения обезличились: экклезия стала союзом одинаковых существ - без вождей, без классов, без традиционных различий, поддерживаемым лишь взаимной зависимостью и одинаковыми душевными потребностями. Иными словами, в экклезии зародилась социальность, форма общежития, объединения в нечто коллективное и уравнивающе солидарное. И как мы сказали: дух проявил себя как разрушитель Духа.
И это привело прямо к Реформации. Реформация - это великая катастрофа нордического человечества. Она есть вырождение, деградация до негативного и семитского уровня силы, вдохновлявшей ранее германских императоров на борьбу против римского ига. В идеале Гогенштауфенов в действительности мы видим принципы свободы, независимости и индивидуальности, принадлежащие к изначальной этике германского племени. За эти ценности в Средние Века боролись, но боролись духовно, и они, по своей природе, оправдывались идеалом Империи. В сущности, они выдвигались как притязание на высшую, более солнечную и более мужественную и совершенную иерархию, нежели иерархия, которую Церковь в своем компромиссе когда-либо могла предложить. В Реформации мы видим как раз противоположное: мы видим в ней утверждение якобы нордических сил, отказавшихся от цепей Рима, чтобы уничтожить при этом последние остатки иерархического могущества, которые еще представляла собой церковь. Вследствие этого снова произошло оживление сил, наполнявших ранее первые христианские общины и жизнь "экклезии". В Реформации произошел возврат к раннему христианству в его низшем "социалистическом" аспекте, в противоположность римскому церковному фактору. Протестанская непримиримость положила конец католическому компромиссу, но не в пользу обращения к Империи, а в пользу обращения к анти-империи.
Однако германские народы сохранили в своей крови еще слишком много нордических факторов для того, чтобы этот переворот оказался для них решающим. Вопреки всему, вопреки расколу, германские народы оставались вплоть до вчерашнего дня, вплоть до начала Мировой войны, теми народами, в которых - более, чем в каких-либо других - поддерживался имперский и почти феодальный режим, живое ощущение мужественных нордических ценностей чести, верности, иерархии.
Иначе дело обстояло в англо-саксонских странах, и особенно после того, как религиозная революция перешла в политическую; после того, как падение авторитарного принципа в духовной области распространилось на социальную, а потом и на моральную сферу, и после того, как волнения и разрушительное влияние якобинской революции распространились по всему свету.
При таком положении дел мы видим в действительности, что Реформация - изначально бывшая религиозной революцией - привела к перевороту самой политической идеи. Освободясь от оков римского авторитарного сознания, Церковь социализировалась и сделалась имманентной, а в дальнейшем приняла форму, - как более или менее секуляризированная политическая реальность, - ранней экклезии.
Место иерархии после Реформации заняло свободное общество верующих, освобожденное от цепей авторитета, где каждый был "сам себе судья", и где все были равны. Другими словами, это было началом европейского "социалистического" упадка: имперскому идеалу протестанская религия преградила путь организацией, управляемой не вождями, а группой обычных людей, организацией снизу, исчерпывающейся безличным объединением в чисто коллективную, сама собой управляющую и сама себя оправдывающую социальную структуру.