Лик красивый, от сияний, небывалым бьет огнем.
Мы глядим на лик блестящий. Трудно вынесть свет горящий.
«Это молний блеск летящий. Это солнце на земле».
Так шептали в изумленьи. И хотели в дерзновеньи
Взять того, кто в огорченьи слезы лить нам дал во мгле.
Старший, я просил меньшого, пусть мне даст бойца лихого,
Средний просит вороного, младший просит боя с ним.
С младшим оба мы согласны. Да спешит он к схватке, страстный.
Витязь едет, весь прекрасный и ничем невозмутим.
Щеки грустного — как розы. На увядших видны слезы.
Нет в глазах его угрозы. Не заводит с нами речь.
Едет, взор к нам не склоняя. Но тому, кто встал, дерзая,
Участь им дана Лихая, — хлыст его упал как меч.
Отступив с дороги сами, мы смотрели, как пред нами
Едет он, — тут вдруг руками младший брат его схватил.
«Стой!» — вскричал он с дерзновеньем. Тот размеренным движеньем
Поднял хлыст, одним раненьем брата на земь покатил.
С рассеченной головою пал он, кровь бежит струею,
Как земля он стал с землею, — он, как труп, к земле готов.
Так сражен был дерзновенный, с прахом был сравнен смиренный,
Он же скрылся прочь, надменный, — смел, и светел, и суров.
Нет, чтоб к нам оборотился. Тихо ехал, тихо скрылся.
Вон там блеск его явился. Видишь, солнце и луна».
Видят очи Автандила: — он, чей лик есть лик светила.
Быстро грусть в нем проходила. Значит, правда найдена.
Витязь молвит: «Бесприютный я скиталец, в поминутной
Грусти, с грезою попутной, я искал везде того.
Через вас он найден мною. Пусть господь своей рукою
Разлучит вас с скорбью злою. Сердцем так молю его.
Встретил я мое желанье, вижу сердца упованье.
Пусть вам бог пошлет даянья. Пусть излечится ваш брат».
Свой уют им показал он, и еду свою им дал он.
«Брат ваш ранен, и устал он, отдохнуть здесь будет рад».
Так сказал. С судьбой не спорил. Быстро он коня пришпорил.
Свой полет вперед ускорил, точно сокол в вышине.
Так луна горит младая, встречу солнца упреждая.
И заискрится златая радость солнца по луне.
Но, подъехав, многодумный, он замедлился, бесшумный.
«Если речь начать, безумный может в ярость впасть вдвойне.
Мудрый трудное деянье совершит без колебанья,
И без спешки, твердость знанья выявляя в тишине.
Если столь он ослепленный и в рассудке поврежденный,
Что и к речи, обращенной с добрым чувством, слеп и глух,
Мы, сойдясь, придем лишь к бою, — или я его рукою,
Или он сраженный мною, — вновь исчезнет он, как дух».
Автандил сказал: «Продленье колебанья и мученья
Бесполезно. Нет сомненья, не живет он без гнезда.
Пусть исчезнет предо мною, хоть за плотною стеною,
Где очаг его, открою и приду к нему туда».
День прошел и сумрак сходит. Полночь звезды хороводит.
Двое суток путь уводит их обоих все вперед.
И ни слова не сказали. И нигде не отдыхали
И не ели. Лишь в печали каждый витязь слезы льет.
Вот с вечернею зарею скалы встали над скалою.
В них пещеры над рекою. Возле влаги камыши.
Не исчислить их, считая. И к утесам припадая,
Мощь деревьев вековая воздымается в тиши.
В плащ одет пятнисто-бурый, витязь с барсовою шкурой
Въехал в мрак пещеры хмурой. Автандил же бег коня
Правит к древу, осторожен. Слез. Проворный конь стреножен.
Стал кормиться, бестревожен. Вздох послышался, стеня.
Автандил на ветке древа. Смотрит вниз он. Как из зева,
Из пещеры вышла дева, в черной мантии она.
С кликом слезы проливала, с плеском волн свой стон мешала,
И скитальца обнимала, и печальна, и нежна.
Грустный витязь молвил в горе: «О, сестра Асмат! В уборе
Ночи! Мост наш рушен в море. Не найти нам той, что жжет».
И рука его терзала грудь его. И слез немало
Дева с грустным проливала. Каждый стонет в свой черед.