Вот сейчас мне не терпится заняться вот этим местом.
Она указала кончиком тампона на фигурку ребенка, испуганно держащегося за спинку саней.
-- Так приступай. Aux armes, citoyenne.*
-- Я его еще не заслужила.
Видите, как все в этом мире сейчас исполнилось смысла, как одно аукается с другим? История моей жизни. Обнаруживаешь что-то, о чем раньше не знал. Плоское становится объемным. Ты можешь оценить лепку лица. Но сначала все это надо заслужить. Ну и прекрасно, я заслужу.
Я спросил, как она определяет, когда ее возня с тампонами и катышами уже сделала свое дело?
-- Ну, вот на это, например, потребуется еще недели две.
-- Да, но как ты определяешь, что готово?
-- Чувствуется, в общем.
-- Но должен же быть какой-то рубеж... когда смыто все дерьмо, и лессировка, и подмалеванные куски, когда снадобья Аравии сделали свое дело и ты сознаешь, что
* К оружию, гражданка (фр.).
114
115
перед тобой та самая картина, какую видел живописец, столетия назад отложивший кисть. Те самые краски, что накладывал он.
-- Нету рубежа. -Нету?
-- Нету. Обязательно или чуть-чуть перестараешься, или, наоборот, не дотянешь до последней черты. Нет способа определить точно.
-- То есть если разрезать картину на четыре части -- что, безусловно, пошло бы ей на пользу, если хочешь знать мое мнение, -- и раздать четырем реставраторам, они все остановятся на разных этапах?
-- Да. Конечно, все доведут работу более или менее до одного уровня. Но решение, когда именно остановиться, -- дается искусством, а не наукой. Это чувствуешь. А не то что там, под слоями грязи, есть настоящая, подлинная картина.
Вот как, оказывается? О лучезарная релятивность! Никакой настоящей, подлинной картины там, под слоями грязи, нет. То самое, что я всегда утверждаю касательно реальности. Можно скрести и слюнявить, мыть и тереть, покуда с помощью ксилола, пропанола и ацетона не достигнем того, что представляется нам неоспоримой истиной. Видите? Ни одной крапинки мушиного помета. Но ведь это не так! Это лишь мое слово против того, что, утверждают все остальные!
МИССИС ДАЙЕР: И еще одна его странность: он разговаривает у себя в комнате сам с собой. Я слышала. Гово-рят, люди творческие бывают немного со сдвигом. Но него бездна обаяния. Я ему сказала: была бы я лет пятьдесят моложе... А он чмокнул меня в лоб и ответил, будет держать меня про запас на случай, если так и доберется до алтаря.
ОЛИВЕР: Я же сказал вам, я решил наладить свое житье. Насчет спортивных снарядов это я приврал, сознаюсь, -- да я бы, только напяливая кроссовки, уже умер от разрыва сердца. Но в прочих отношениях... Мне надо позаботиться о следующих двух вещах: во-первых, по будням всегда быть свободным после обеда, на случай если она меня пригласит; а во-вторых, зарабатывать довольно, чтобы оплачивать оба жилища -- вавилонские чертоги в Вест-Энде и спартанскую нору в северной части Лондона. Как? Очень просто: я работаю по субботам и воскресеньям. Помимо всего прочего, это отвлекает мои мысли от стоук-ньюингтонского вомбата и его уютного логова.
Работу я сменил. Теперь работаю в "Английском колледже мистера Тима". Что-то в его имени мне подсказывает, что мистер Тим и сам не совсем, как бы это сказать, английской породы. Но я придерживаюсь гуманитарного взгляда, что именно это обстоятельство притягивает к нему симпатии разноязыкой вавилонской толпы, и она обращается к нему за помощью. Колледж этот пока еще не получил официального статуса -- мистер Тим так перегружен пастырскими заботами, что все никак не соберется обратиться за одобрением в Британский Совет. (А ведь даже презренная школа имени Шекспира и та удостоилась признания.) Как следствие этого наши классы отнюдь не переполнены саудовскими принцами.