Всего за 59.9 руб. Купить полную версию
— А что мы будем… э-э-э… делать?
— Я тебе всё объясню. Пойдём.
Лагерь спал, только костры кашеваров уже горели вовсю. Гарольд отвёл меня к обрыву. При свете нового дня я увидела место, где вчера встретилась с принцем: колючие кусты, в которых заблудилась, дорожку…
Над водой стелился туман.
— Я всё понял, — бормотал Гарольд. — Я понял свои ошибки. Я учил тебя, как мальчишку, и не учёл, что у девчонок другие, эти… особенности. Теперь всё получится… Смотри сюда.
Гарольд указал вниз. Я присела на корточки. Среди травы рос одинокий цветок, похожий на тюльпан, но только очень большой и фиолетовый. У цветка явно были неприятности: он склонился головкой к земле. Не исключено, что вчера на него наступили.
— Урок первый, — волнуясь, начал Гарольд, и я не посмела перечить. — Маг дороги должен быть готов отдать часть своих сил тому, кто в этом нуждается. Кто ослабел и… это… деморализован. Что значит — пал духом. Вот вы, девочки, любите цветы… зверушек… Ты бы не могла помочь этому цветочку?
— А как? — спросила я еле слышно.
Гарольд улыбнулся шире:
— Очень просто. Протяни над ним ладонь, правую. И скажи: «Оживи». Если ты в самом деле захочешь, чтобы он снова раскрыл свои лепестки навстречу новому дню, чтобы пчёлка прилетела… э-э-э… и всё такое. Ты скажи вот так ласково: «Оживи», и он оживёт.
Я протянула над цветком выпачканную землёй ладонь:
— Оживи.
Как и следовало ожидать, цветок не шевельнулся.
— Оживи! — сказала я громче. — Оживи!
— Ничего, — сказал Гарольд, улыбаясь из последних сил. — Я же тебя не тороплю. У всех не выходит сразу. Нужно ещё пробовать. Передай ему свои силы. Вот ты свежая, выспалась… А цветочек сдох совсем… Жалко цветочек… Давай.
— Оживи! — заорала я во всю глотку. — Оживи! Оживи!
Сидя на корточках, я так низко склонилась над цветком, что потеряла равновесие и упала вперёд.
Хрясь!
Никогда уже пчёлки не прилетят на этот цветочек. В поисках опоры я пополам переломила и без того вялый стебель.
— Гарольд, я…
Он уже уходил, не оглядываясь.
Глава 7 Буря
В седло я взбиралась минут тридцать. Уехал Оберон, уехали стражники и принц с невестами, укатилась карета, вереницей потянулись всадники. Уже и обозные телеги тронулись в путь, проехали мимо нас и пристроились в хвост уходящему каравану. Луг, покрытый чёрными пятнами прогоревших костров, совсем опустел — а я всё пыталась вскарабкаться на спину бедному животному, приспосабливая для этого камни, кусты и кочки, прыгая с разбега и на месте, цепляясь за седло и гриву.
Гордость не позволяла мне позвать на помощь Гарольда. А бросить меня ему не позволял долг. Потому он следил за моими попытками, жуя травинку и время от времени похлопывая по шее свою нервную рыжую кобылу.
Я выбилась из сил и замучила животное. Гарольд ждал. Время шло; неизвестно, что было бы дальше (или нет, известно: я бы скорее сдохла на месте, чем попросила учителя подсадить меня). Но тут в траве нашёлся берёзовый чурбачок — наверное, на нём сидели у костра, а потом забыли или бросили. Подставив чурбачок под ногу, мне удалось сначала лечь на седло животом, потом усесться лицом к хвосту и только потом — наконец! — занять подобающее всаднику положение.
Гарольд, увидев меня в седле, ничего не сказал — только вспорхнул на спину своей Рыжей, будто птичка на веточку. И, не оглядываясь, тронул кобылу с места.
Мой конёк без напоминания пристроился Рыжей в хвост.
Гарольд поторопил кобылу пятками — он, конечно, хотел догнать караван. И мой конь перешёл на рысь.
Я изо всех сил вцепилась в него руками и ногами. Лошадиная спина прыгала — это было страшно…
Но это было и весело.
Мышцы болели уже не так сильно. Даже то место, на котором сидят, скоро притерпелось к жёстким хлопкам седла. Или я научилась наконец-то пружинить ногами?
Мой серенький бежал весело — ему было легко. Сколько там во мне килограммов? Неслась назад трава, летели кусты, вставало солнце — всё выше, выше… И все светлее и светлее, всё ярче и ярче становилось вокруг.
Мой серенький обогнал кобылу Гарольда. Я бы с удовольствием обернулась и показала учителю язык, но побоялась, что не удержусь. Ветер бил в лицо. Мне захотелось петь, и я запела ту песню, которой когда-то учил меня дед:
Серый перешёл в галоп. Я быстренько сжала зубы, чтобы не откусить язык. Меня подбрасывало и шмякало о седло, снова подбрасывало и шмякало, а я вцепилась в переднюю луку, растопырила ступни пятками вниз, носками наружу и от ужаса закрыла глаза.
Серому, видно, понравилось, как я пою. Потому что когда песня оборвалась — он почти сразу сбавил скорость, перешёл опять на рысь и потом на шаг. И вовремя: я готова была свалиться, как груша.
Подскакал Гарольд, злой, как оса:
— Сдурела?
— А что, нельзя?
Он пробормотал что-то под нос и поехал вперёд.
— Скажите, мастер, а у нас сегодня будет первый урок?
Дело было во время дневного привала, я уже высмотрела себе очень удобный камень для взбирания на лошадь и потому чувствовала себя уверенно. А Гарольд, услышав мой вопрос, покраснел как свёкла и уткнулся в свою миску, делая вид, что оглох.
Я давно заметила: в школе дразнят обычно тех, кто очень обижается на дразнилки. Когда Зайцева доводит меня — я на стенку лезу от обиды. И тут же, на следующей перемене, могу сама мучить Батона. Он противный, честно говоря, он давит жуков просто для удовольствия, бьёт собак ногами, и ещё он ябеда. Его полезно дразнить: он, может быть, перевоспитается. И приятно, когда он ревёт от обиды, — такой ведь гад.
При мысли о Батоне что-то в моей душе царапнулось. Как-то расхотелось дальше об этом думать. Ну, задразнили ябеду до слез — и задразнили…
Я обхватила руками колени. Гарольд давно доел свою кашу, его миска была пуста, но он зачем-то водил по дну ложкой — как будто ему нравился противный звук, который при этом получался.
А может, во мне и нет никаких магических способностей?
Я расколола летящий нож Оберона на две части — взглядом. Вернее, это он мне так объяснил. А может, сам Оберон его и располовинил? Чтобы я поверила в себя?
Как-то странно — разве может король врать? Возмутительно даже так думать. И потом, зачем ему это?
Гарольд отставил миску в сторону. Он был жалкий, красный, растрёпанный, он казался младше своих лет. Это от обиды: на обиженных, говорят, воду возят.
А если во мне нет магических способностей, что будет? На площади голову не отрубят — Оберон обещал. А вот отправить в обоз к поварам, чистить картошку, мыть посуду — это запросто.
И это не так уж плохо, кстати. Дома я только и делаю, что чищу картошку и мою посуду. Все наши разговоры с мамой с этого начинаются: Лена, ты почистила? Убрала?
Но всё-таки обидно. Неудобно перед принцем. Одно дело — маг дороги, другое дело — какая-то девчонка на побегушках.
— Скажите, мастер, — начала я очень вежливо и даже льстиво.
— Да?
Я продолжала, преданно глядя ему в глаза:
— А если в день проводить по три первых урока, в неделю это сколько будет? Трижды семь — двадцать один первый урок. А в месяц?
Он покраснел ещё больше:
— Заткнись.
— Можно подумать, мастер, вы не умеете считать. А я же знаю, что умеете. Это скромность в вас говорит. А если постараться, то запросто можете двадцать один умножить на четыре…
Он завёлся. Лицо пошло пятнами. Кулаки стиснулись — и бессильно разжались снова. Как говорила наша завучиха, «если тебя обидели словесно, ну так и отвечай словесно!».
— …Двадцать на четыре — восемьдесят, да плюс четыре, — продолжала я очень серьёзно, будто раздумывая, — да плюс ещё девять — это тот «хвостик», три дня… Вот и выходит в месяц девяносто три первых урока. Неплохо для нача…
Ноги мои забились в воздухе. Гарольд поднял меня за шиворот — воротник впился в шею.
— Идиот! Пусти!
У него было взрослое, очень злое лицо. А глаза — те вообще старческие, сумасшедшие. Он ненавидел меня в этот момент — сильнее, чем завучиха. Даже, может быть, сильнее, чем тот ненормальный нищий в харчевне «Четыре собаки». Ему хотелось бить меня головой о землю, бить и бить, пока я не умру.
За то, что я опозорила его перед Обероном. За то, что я тупица, деревяшка, безмозглая балда и он ничему не сможет меня научить никогда-никогда. А Оберон велел меня научить. А Гарольд не может, потому что я тупее поварёшки. А Оберон велел. А Гарольд не может, потому что я пустоголовее овцы. А Оберон велел! И это замкнутый круг, из него нет выхода…
Я испугалась: ведь он маг, хоть и младший. И я не знаю точно, умеет ли он убивать взглядом; если умеет — мне точно конец.