Хоть он и был художником до мозга костей, какая-нибудь претенциозная современная нимфа с торчащими из складок одежды ветками куманики и с таким видом, как будто ее волосами только что играли сатиры, легко могла испортить ему настроение. В мисс Фэнкорт было больше непосредственности, чем в ее туалете, и лучшим доказательством этого была ее убежденность, что подобное одеяние соответствует ее свободному образу мыслей. Так обычно одеваются пессимистки, но Оверт в душе был уверен, что она любит жизнь. Он поблагодарил ее за высокую оценку его романов, и в то же время ему не давала покоя мысль, что он слишком расплывчато выразил эту свою признательность и что она может счесть его неблагодарным. Он боялся, как бы она не попросила его разъяснить ей что-либо из написанного им, а он всегда этого избегал (может быть, впрочем, недостаточно решительно), ибо всякое истолкование произведения искусства казалось ему бессмыслицей. Но девушка ему так нравилась, что он проникся уверенностью, что в дальнейшем сможет убедить ее, что не просто уклоняется от этого разговора. К тому же было совершенно очевидно, что ее не так-то легко обидеть; она не выказывала ни малейшего признака раздражения, и можно было надеяться, что она окажется терпеливой. Поэтому, когда он сказал:
- О, не упоминайте ничего _здесь_ о том, что написал я: в этом доме есть другой человек, он-то и есть наше настоящее! - когда он изрек этот короткий искренний протест, он верил, что она не увидит в его словах ни насмешливого самоуничижения, ни неблагодарности преуспевающего писателя, который пресытился похвалами.
- Вы говорите о мистере Сент-Джордже? Не правда ли, он обаятелен?
Пол Оверт взглянул на нее в эту минуту: глаза ее загорелись каким-то лучезарным светом.
- Увы, я с ним не знаком, я могу восхищаться им только на расстоянии.
- Ну, так вам надо с ним познакомиться, ему так хочется побеседовать с вами, - продолжала мисс Фэнкорт, у которой, очевидно, была привычка говорить людям то, что, как она сама же стремительно решала, может доставить им удовольствие. Оверт догадался, что расчет этот основывался на том, что, в ее глазах, отношения между людьми складывались просто.
- Мне бы и в голову не пришло, что он что-нибудь обо мне знает.
- Знает, все знает. А если бы вдруг оказалось, что нет, то я бы ему о вас все рассказала.
- Рассказали обо мне все?
- Вы говорите совсем как герои вашей книги! - воскликнула девушка.
- Выходит, что они все говорят одинаково.
- Но ведь писать так трудно. Судя по рассказам мистера Сент-Джорджа, на это уходит столько сил. Я ведь и сама тоже пыталась и убеждена, что это действительно так. Я пыталась написать роман.
- Мистеру Сент-Джорджу не следовало бы вас так разочаровывать, - сказал Пол Оверт.
- Вы разочаровываете меня гораздо больше тем, что говорите это с таким лицом.
- Но, в конце-то концов, зачем это нужно, непременно становиться писателем? - продолжал молодой человек. - Это такая жалкая, такая жалкая доля!
- Я вас совсем не понимаю, - сказала Мэриан Фэнкорт, и лицо ее сделалось серьезным.
- Ну если, скажем, сравнить его с человеком дела, с тем, который испытал на себе все то, о чем мы только пишем.
- Но что же такое искусство, если не жизнь - вы сами понимаете, что я говорю о настоящем искусстве? - спросила девушка. - Мне думается, что это-то и есть настоящая жизнь: все остальное так нелепо!
Пол Оверт рассмеялся.
- Это ведь так интересно встречать столько знаменитых людей, продолжала она.
- Думается, что да; но ведь для вас же это не ново.
- Как не ново, я никогда никого не видела, я ведь всю жизнь прожила в Азии.