Всего за 179 руб. Купить полную версию
Для меня важно, что мой герой остался в России. Уважаю его за этот поступок.
ПОСТ О ЧТЕНИИ И ФЕХТОВАНИИ, СПОРТИВНЫХ СБОРАХ И ВОСПИТАНИИ
В далеком детстве Анатолий Карачинский, как и все дети, отсидел за партой в школе положенное время, «особенно не напрягался и учился хорошо. Занимался спортом», но бредил всякими путешествиями, читал книжки Жюля Верна «Пятнадцатилетний капитан» и Луи Буссенара «Капитан Сорвиголова»[126].
Напомню читателю, что советская цензура пропустила эти романы, не усмотрев в них крамолы, хотя там описывался суровый бизнес: «Черный товар», а также слоновая кость и ткани обменивались на простые денежные единицы – бусы, «фабрикующиеся в Венеции: молочно-белые бусы – “качоколо”, черные – “бубулу” и розовые “сикундерече”. Обычная мера этих бус – “фразилах” – весит семьдесят фунтов. Ожерелье из десяти рядов бисера, или “хете”, дважды обвивавшее шею, называлось “фундо”. Фундо – это целый капитал»[127]. Капитаном корабля, пусть не пятнадцатилетним, Анатолий все-таки стал, но тогда любовь к чтению подсказала ему выбор занятия, закалившего характер и выковавшего волю к победе. «Родители меня подговаривали идти плавать, я сходил пару раз на тренировку, но мне не понравилось, – пояснил он мне при встрече. – Но я же гедонист: прочитал в третьем классе “Три мушкетера” и решил заняться фехтованием». Уточню для непосвященных: стал Анатолий заниматься не просто фехтованием, а самой сложной областью – рапирой. «Вот спорт, конечно, много дал, – объяснил он. – Почти профессионально занимался фехтованием. Я в четвертом классе пришел в фехтование и с трудом на втором курсе из него сбежал. Что такое профессиональный спорт – пахота и пахота! Правда, видели мир, ездили по всей стране на соревнования, видели разных людей. Что такое сборы – среда, жесткая. Как любая детская среда».
Итог занятий спортом впечатляет – член сборной Москвы и сборной России, кандидат в мастера спорта. «Тогда под конец в спорте все было на автомате, – убеждает он меня. – Мы это делали с удовольствием. Не было никакого напряга». Я тоже занимался серьезным спортом и не верю в то, что не было «никакого напряга», но слова об «удовольствии» подтверждаю.
Глосса о пахоте
Всю жизнь каждый день, в восьмом классе уже, на тренировку ездил. Садишься на «Измайловской» – в Лужниках выходишь. Времена какие были: спокойно в Лужниках ходили. Там была Школа высшего спортивного мастерства. Как-то легко все выходило. Тренер, женщина спокойная. Может быть, не самый лучший тренер. Вообще, этот спорт профессиональный, особенно сборы – это пахота, кроссы по 20 километров, еще чего-то. С детства на этих сборах ко всему привыкаешь.
Занимаясь своей рапирой, не пристрастился Карачинский к одному пороку – к выпивке. «Спорт профессиональный привел к тому, что, несмотря на то, что там народ пил по-черному, – у меня все это полностью отбило, – пояснил он и привел такой пример: – В классе седьмом в Мукачево на сборе я первый раз выпил, и мне так плохо было! Я на всю жизнь решил: зачем мне это надо! Дураки были полные: купили бутылку какого-то молдавского коньяка и выпили ее на двоих или на троих без закуски. Хотелось быть взрослыми. Я помню, чуть не умер. Потом я на это смотрел: зачем мне эта гадость. И очень долго к этому философски относился».
Второй книгой, повлиявшей на Анатолия, был «Я, робот» Айзека Азимова, прочитанный в седьмом классе. «Потом перечитал всего Азимова и решил: я стану программистом, – рассказал он в одном из интервью и пояснил: – Знаете, я счастливый человек: выбрал профессию с детства и больше ничем другим не занимаюсь. В восьмом классе начал заниматься программированием, потом поступил в институт на программирование, потом стал работать программистом, и, когда появилась возможность сделать бизнес, я понял – чтобы его сделать, мне надо программировать»[128].
Глосса о программировании
В 7-м классе у нас началось программирование, можно было писать программы – ВЦ был при 444-й школе, где мы работали. Что такое работали в ВЦ – там «Минск» стоял, на перфокартах сами набивали, потом сдавали в это окошко, потом тебе давали распечатку. Практика была там же. Очень математику любил, физику. Хотел программистом стать. Это я отлично помню. И вуз себе выбирал по такому же принципу.
«Уже в девятом классе на огромной ЭВМ “Минск-22” я написал свою первую программу, – рассказал Анатолий в одном из интервью. – Язык, кажется, был РБГ, но ничего необыкновенного в этом не было: программы делали все, кому не лень». Рядом со школой был большой вычислительный центр, где он с одноклассниками трудился, как это было тогда принято, в учебно-производственном комбинате[129]. У легенды Кремниевой долины Билла Джойса, которого зовут не иначе как «Эдисон эпохи Internet», практики в учебно-производственном комбинате, понятное дело, не было, но зато у него схожая с Карачинским биография: в школе он тоже, открывая для себя больших авторов научной фантастики, прочитал «Я, робот» Азимова. «В средней школе я превосходил других в математике, и когда пришел неопытным студентом на технический факультет Университета Мичигана, я взял продвинутый учебный план корифеев этой дисциплины, – вспоминал он. – Решение математических проблем было захватывающим вызовом, но когда я обнаружил существование компьютеров, то нашел для себя нечто намного более интересное: машина, в которую можешь вложить программу, ищущую решение проблемы, и которая способна быстро проверить это решение по его нахождении. Компьютер имел ясное понимание правильного и неправильного, истинного и ложного. Правильны ли мои идеи? Машина могла дать мне ответ. Это было очень соблазнительно»[130].
Машина манила и Анатолия Карачинского: именно поэтому он поступил туда, где была одна из лучших школ программирования в СССР, в один из старейших вузов страны – Московский институт инженеров транспорта (МИИТ), носивший в свое время имена императора Николая Второго, Феликса Дзержинского и Иосифа Сталина. «Жалко, что все уехали, – сетовал он при встрече о своих сокурсниках, – практически с потока – с прикладной математики и электронно-вычислительных машин – где училось 200 человек, почти все уехали». Вспомнив лондонских сидельцев, я спросил его: «Вы почему не уехали?» «Мне никогда не хотелось, – просто ответил он. – Мне здесь все нравилось. Я всегда верил, что здесь лучше. Потом, когда начали уезжать и сам начал ездить, стал с ними разговаривать, стало понятно, что и не надо ехать, что это очень тяжелая вещь. Как сказал один мой приятель, – у парня было все хорошо – физик, кандидат наук, – он сказал, знаешь, хочется прожить еще одну жизнь: уехать и начать все с нуля. Мне не хотелось вторую жизнь прожить».
Глосса о Мише Шапиро
Миша Шапиро, выдающийся был математик и физик, его не выпускали очень долго, он года четыре дворником работал. Мы с ним как-то на кухне разговаривали, я ему говорю: зачем, работа у тебя интересная, ученый, все в порядке. Он говорит: меня все устраивает, но есть шанс прожить второй жизнью, все придется начать сначала. Так и случилось. Уехал, как будто заново родился. У тебя ничего нет: ни истории, ни друзей. Как будто только что вылупился из яйца и все с нуля строишь.
Нравилось учиться в институте Анатолию и потому, что, как он сказал, «интересно было очень, но я очень мало учился: легко все давалось». «Мне кажется, еще раз повторю, что у меня мозг по-другому устроен: многие вещи я не держу в памяти, – пояснил он слово “мало”, – потому что освобождаю место для чего-то другого». Легко учиться было, наверное, и потому, что уже «на первом курсе мы с приятелем просто разделили все предметы на две части: предметы, которые были нам интересны, и предметы, которые были нам абсолютно неинтересны. Вообще. Я не понимал, зачем меня учат начертательной геометрии». В результате осознанно ребята провели такой эксперимент: приходили к преподавателю и предлагали: «давайте мы вам что-нибудь напишем, а вы у нас экзамен примете, и мы не будем эту лабуду сдавать». «Мне кажется, что на процентов 70 или 80… и они писали кандидатские и докторские, это срабатывало как часы, – улыбается Карачинский. – Даже на военной кафедре. Пошли к майору, он писал докторскую диссертацию. Правда, это был уже четвертый курс. Майора передавали из года в год. И нам мужики, которые до нас были, сказали: “Идешь к Ерошкину, он делает огромную докторскую: что будет с железнодорожными перевозками во время атомного взрыва”. Чисто задача Колмогорова. Мы говорим – раз плюнуть.