Всего за 724.9 руб. Купить полную версию
Но, как говорится, дыма без огня не бывает. Сплетня бежит впереди. Даже в Риме стали поговаривать о предстоящем бракосочетании. Иван Сергеевич Тургенев из Италии спрашивает Фета 26 февраля 1858 г.: «Правда ли, что Толстой женится на дочери Тютчева? Если это правда, я душевно за него радуюсь». Но порадоваться Тургеневу в этот раз не пришлось.
Последнюю попытку связать свою жизнь с дочерью известного поэта Толстой предпринял осенью 1858 года. Приехав из Ясной Поляны в Москву, он вновь предстал перед ее ясными очами. «Я почти был готов без любви, спокойно жениться на ней, но она старательно холодно приняла меня», – изливает Толстой обиду на Тютчеву в дневнике. Обида понятна – он считает, что Тютчева вполне достойна его по уровню интеллекта, образованию и, так сказать, общему развитию. И тут же он находит простейшее объяснение ее холодности: «Трудно встретить безобразнейшее существо», имея в виду свою внешность.
Подключилась даже старшая сестра Екатерины Федоровны, Анна Федоровна, позже ставшая женой И.А. Аксакова: «Недавно у меня был Лев Толстой. Я нахожу его очень привлекательным с его фигурой, которая вся олицетворенная доброта и кротость. Я не понимаю, как можно сопротивляться этому мужчине, если он вас любит. Я очень желала бы иметь его своим зятем… Я прошу тебя, постарайся полюбить его. Мне кажется, что женщина была бы с ним счастлива. Он выглядит таким действительно правдивым, есть что-то простое и чистое во всем его существе».
Ни это увещевание, ни прочие не разожгли в сердце младшей Тютчевой огонь желания стать женой такого замечательного правдивого, кроткого и доброго человека. А вскоре и сам он поставил последнюю точку в своих планах связать жизнь с ней: «К. Тютчева была бы хорошая, ежели бы не скверная пыль и какая-то сухость и неаппетитность в уме и чувстве», – писал он своей двоюродной тетке Александре Андреевне Толстой.
Музыка составляет еще одно из московских занятий Толстого, недаром рояль был неотъемлемой частью обстановки его квартир. Он выступил одним из организаторов музыкальных суббот в доме Киреевой на Большой Никитской улице. На этих концертах нередко исполнялась музыка Бетховена, особо любимая Толстым в те годы. В повести «Семейное счастье» он писал, что произведения немецкого композитора поднимают «на светлую высоту», «летаешь с ним, как во сне на крыльях». Кажется неслучайным, что Московская консерватория впоследствии оказалась именно на Большой Никитской – идейный вклад Толстого в ее создание очевиден.
В ту зиму Толстой постоянно что-то организовывает. Так, он хочет создать в Москве «Квартетное общество», для чего составляет проект его устава. Согласно ему, выступать на концертах общества должны только профессиональные музыканты, а не любители. Оплата выступлений – за счет членских взносов организаторов общества в 30–50 рублей в год. Но мечта Толстого не осуществилась. Видимо, не хватило учредителей.
Несмотря на это, свои московские дела он оценивает оптимистично: «Я живу все это время в Москве, немного занимаюсь своим писаньем, немного вожусь с умными, и выходит жизнь так себе: ни очень хорошо, ни худо. Впрочем, скорей хорошо», – сообщает он 6 декабря 1857 г. В.В. Арсеньевой.
Находил время граф побывать и в театрах. В Малом театре он смотрел комедию А. Красовского «Жених из ножевой линии» с Провом Садовским в главной роли. «Садовский прекрасен, ежели бы не самоуверенная небрежность» (дневник от 8 ноября 1857 г.). 19 января 1858 г. в Большом театре Толстой слушал «Жизнь за царя» Глинки, похвалив хор в финале оперы. Через неделю опять в Малом. «Щепкин – строгий актер», – оценил он исполнение роли городничего в «Ревизоре».
Бывает он у А.Н. Островского на Волхонке. После одного из визитов отмечает в дневнике (11 ноября 1857 г.), что Островский был к нему «холоден». В другой раз (27 марта 1858 г.) Островский и вовсе «несносен». Но пьесы Островского, которые ставит Малый театр, восхищают Льва Николаевича: «Островский, – пишет он В.П. Боткину в 1857 г., – не шутя гениальный драматический писатель…».
Толстой оказывается в центре словесных баталий между славянофилами и западниками, активно общаясь с представителями обеих сторон. Часто встречается с Ю.Ф. Самариным, A.C. Хомяковым. Последнего Толстой особо выделял: «Хомякова Алексея Степановича я всегда вспоминаю с большим удовольствием. Очень самобытный человек. Монгольское лицо… Он был умен и оригинален. В нем было и остроумие и едкость…». Эти слова произнесены были Толстым на склоне лет. А 23 января 1858 года Толстой, побеседовав с Хомяковым, записал в дневнике: «Старая кокетка!»
«У славянофилов была любовь к русскому народу, к духовному его складу… Всегда я у них желал чему-нибудь поучиться. Со всеми я был в хороших отношениях, это все были высоконравственные люди, не позволявшие себе неправду сказать. Никогда ни к кому не подделывались; правда, все они были богатые…», – писал Толстой в 1907 году.
Западники с осторожностью приняли его. Толстому показалось, что они «дичатся» его, зная о его хороших отношениях со славянофилами. Такое мнение сложилось у Льва Николаевича после разговора с членами кружка Герцена: писателем и переводчиком H. М. Сатиным и врачом П. Л. Пикулиным.
9 апреля 1858 г., поутру Толстой выехал из Москвы. «Новые радости, как выедешь из города», – записал он в дневнике. Сопутствовали ему супруги Феты. Так, за созерцанием радостей, добрались в ночь до Ясной Поляны. На следующее утро Афанасий Афанасьевич и Мария Петровна уехали в свои Новоселки под Мценском. Вновь выбраться в Москву Толстому удалось лишь в начале сентября, да и то на несколько дней.
Лишь в конце 1858 г. Толстой вновь поселится в Москве, на этот раз в доме Смолиной (Большая Дмитровка, д. 10), вместе с сестрой Марией и ее дочерьми Лизой и Варей.
Пятницкая улица, д. 12
Софья Андреевна Берс – будущая жена Л.H. Толстого. 1852 г.
Сергей Тимофеевич Аксаков, отец Ивана и Константина Аксаковых.
С литераторами Аксаковыми Л.Н. Толстой был дружен в Москве. С картины В.Г. Перова, 1872 г.
Афанасий Афанасьевич Фет, с которым Л.Н. Толстой неоднократно встречался в Москве. С картины И.Е. Репина, 1882 г.
Глава 5 Один дом на два романа. 1858 г
Воздвиженка, 9С скукой и сонливостью поехал к Рюминым, и вдруг обкатило меня. П. Щ. прелесть. Свежее этого не было давно» – записал Толстой 30 января 1858 г. В этой дневниковой записи под инициалами П. Щ. скрывается восемнадцатилетняя княжна Прасковья Сергеевна Щербатова, обратившая на себя внимание Льва Николаевича 6 декабря предыдущего 1857 г.: «Щербатова недурна очень», – отметил он тогда еще на Пятницкой.
Толстой не случайно приехал на Воздвиженку[6] именно 30 января 1858 г. – это был четверг. По четвергам хозяева дома Рюмины устраивали танцевальные вечера. Но, видно, не очень живые, раз Лев Николаевич ехал к Рюминым с заведомой скукой и сонливостью. Стало быть, уже не ожидал от томного вечера ничего хорошего. Знал куда едет, бывая здесь и прежде. Если бы не Щербатова…
Как обычно, принимали гостей Николай Гаврилович Рюмин (1793–1870), тайный советник, камергер Высочайшего двора, откупщик и богатей, и его жена Елена Федоровна Рюмина, урожденная Кандалинцева (1800–1874).
«Из грязи в князи» – это как раз о происхождении Николая Рюмина. Его отец, рязанский миллионер Гаврила Васильевич Рюмин (1751–1827), в начале своей карьеры торговал пирогами на рязанском базаре. Обладая природной сметливостью, быстро пошел в гору. В Рязани ему принадлежали полотняный и винный заводы, два десятка винных лавок. Ему одному выпала честь принимать у себя царя Александра I, проезжавшего через Рязань в 1812 и 1820 гг. За верную службу Отечеству Гаврила Рюмин был пожалован правами потомственного дворянина и дворянским гербом.
Его младший сын Николай Рюмин пошел еще дальше, приумножив состояние отца. Славился Николай Гаврилович и своей щедростью. Рязань была полна приношениями и дарами Рюмина-младшего. В домах, пожертвованных им городу, помещались дворянский пансион, мужская и женская гимназии, а сад в его владении стал любимым местом отдыха горожан.
Полученные Рюминым чины, ордена и звания – это тоже следствие достигнутого финансового положения, позволившего ему упрочить сложившуюся фамильную традицию благотворительности и меценатства. Вот почему Рюминых помнят не только в Москве (в старой столице Рюмин сделал много больших церковных вкладов), Рязани, но и в Швейцарии. Жители Цюриха в качестве признательности назвали одну из улиц города в честь мецената Рюмина.
В Москве Рюмин был известен и как крупнейший поставщик кирпичей, в подмосковном Кучине ему принадлежала кирпичная фабрика. Тайный советник имел в центре Москвы несколько домов, в том числе на Волхонке.