И все же эта мысль стала ей привычной, новый оборот событий может подтолкнуть ее наконец-то осуществить свое давнее намерение. Что, если она уедет и король пришлет нам кого-нибудь другого?
Э г м о н т. Ну что ж, этот другой приедет и найдет для себя достаточно дела. Приедет с широкими замыслами, проектами, идеями, как навести порядок, все подчинить себе и удержать в подчинении, а столкнется сегодня с одной досадной мелочью, завтра с другой, послезавтра с препятствием уже более серьезным, месяц он потратит на новые проекты, другой - на печальные мысли о неудавшихся затеях, полгода провозится с какой-то одной провинцией. У него тоже время протечет между пальцев, голова закружится, а жизнь, как и раньше, будет идти своим чередом, проплыть по морям курсом, ему указанным, ему, конечно, не удастся, и он возблагодарит господа уже за то, что среди этой бури сумел провести свой корабль в стороне от подводных рифов.
О р а н с к и й. А что, если мы посоветуем королю произвести опыт?
Э г м о н т. Какой именно?
О р а н с к и й. Попробовать, каково будет туловищу без головы.
Э г м о н т. Что?
О р а н с к и й. Эгмонт, вот уже долгие годы я денно и нощно думаю о том, что здесь происходит; я словно бы склоняюсь над шахматной доской, и каждый ход противника представляется мне важным. Как досужие люди всеми своими помыслами тщатся проникнуть в тайны природы, так я считаю долгом, призванием властелина, вникнуть в убеждения, в намерения всех партий. У меня есть причина опасаться взрыва. Король долго правил согласно определенным принципам, теперь он видит, что толку от них мало. Что ж удивительного, если он попытается идти другим путем?
Э г м о н т. Не думаю. Когда ты становишься стар и так много уже испробовано, а в мире порядка все нет, пыл неизбежно остывает.
О р а н с к и й. Одного он еще не испробовал.
Э г м о н т. Чего же?
О р а н с к и й. Сохранить народ, а знать уничтожить.
Э г м о н т. Многие издавна боятся такого оборота событий. Напрасные страхи!
О р а н с к и й. Когда-то это были страхи, мало-помалу они переросли в подозрения, а ныне - в уверенность.
Э г м о н т. Да разве есть у короля слуги преданнее нас?
О р а н с к и й. По-своему мы служим ему, но друг другу можем признаться, что умеем разделять его права и наши.
Э г м о н т. Кто ж поступает иначе? Мы его вассалы и покорствуем его воле.
О р а н с к и й. А если он потребует большего и назовет вероломством то, что мы называем "стоять за свои права"?
Э г м о н т. Защитить себя мы сумеем. Пусть созовет рыцарей "Золотого руна", они нас рассудят.
О р а н с к и й. А что, если приговор будет вынесен до следствия и кара опередит приговор?
Э г м о н т. Филипп не захочет взвалить на себя обвинение в такой несправедливости и совершить поступок, столь опрометчивый даже в глазах его советников.
О р а н с к и й. Не исключено, что и они несправедливы и опрометчивы.
Э г м о н т. Нет, принц, этого быть не может. Кто осмелится поднять руку на нас? Бросить нас в темницу - попытка безнадежная и бесплодная. Никогда они не отважатся так высоко взметнуть знамя тирании. Даже легчайший ветерок разнесет подобную весть по всей нашей стране и раздует неслыханный пожар. Да и к чему это приведет? В одиночестве король не может ни судить, ни выносить приговоры; на убийство из-за угла они не решатся. Не посмеют решиться. Грозное единение вмиг сплотило бы народ. Ненависть к самому слову "Испания" вылилась бы в навечное отпадение от нее.
О р а н с к и й. Да, но пламя будет бушевать уже над нашими могилами, а кровь врагов станет лишь никому не нужной искупительной жертвой. Все это нам надо обдумать, Эгмонт.
Э г м о н т. Что же они предпримут?
О р а н с к и й. Альба уже на пути в Нидерланды.
Э г м о н т. Не думаю.
О р а н с к и й. Я это знаю.