– Ну, и в России… у богачей земли хватает.
Павлик замолчал, обдумывая непонятный ответ. Молчал и Петр.
3
Подходил к концу февраль 1894 года. Пришла пора расставаться с гостеприимным домом Петерсонов, начинать самостоятельную жизнь.
Петр, задумавшись, присел на подоконник, Иван Степанович привычно прохаживался по кабинету.
В комнате стоял гулкий треск. Тяжелые брюхастые тела на прозрачных жужжащих крыльях летели и слепо ударялись о стекла окон – как крупные капли ливня. Шла саранча.
– Будет ей когда-нибудь конец? – сердито сказал Петр.
– Это, братец, пустяки, – добродушно отозвался Петерсон. – Нынче она, считай, стороной прошла. А бывает, хлынет – даже темно от нее, солнца не видно.
– До чего пакостная насекомая! – пробурчал Петр. – Аж печенки воротит! Не то что по виду противная – есть хуже гады. По способу жить. Люди взращивают хлеба, сады – она налетит и пожрет все, будто для нее готовили.
Петерсон усмехнулся:
– Так она ж «насекомая». Не смыслит ничего, ни сердца у нее, ни разума. Хуже, когда люди у людей достатки пожирают.
– Ну, то люди. Так уж заведено. Кто покрупней да поизворотливее, всегда верх одержит. Это, я гляжу, не только у нас на Руси – повсюдно.
Петерсон посмотрел на него долгим, внимательным взором, сказал раздумчиво:
– Заведено, да не навек же… Помнишь, читал я тебе из Герцена? Покажу сейчас еще одну книжицу…
Он достал из ящика письменного стола тонкую книжку. На обложке значилось: «Русская социально-революционная библиотека. Книга третья. Манифест Коммунистической партии Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Перевод с немецкого издания 1872 г. С предисловием авторов. Женева. Вольная Русская Типография. 1882».
Осторожно взяв брошюру, Петр не торопясь прочел заглавие и поднял на Петерсона настороженные глаза:
– Это где же такая «вольная типография»? Недозволенное, что ли, печатают?
– Догадлив! – Иван Степанович рассмеялся. – В Швейцарии, это в Европе, есть город Женева. Там группа русских революционеров издает литературу, которая в России действительно «не дозволена». – Он чуток помолчал, мимолетно глянул на Петра. – Вот что, братец. Подарю-ка я эту книженцию тебе. Маркс и Энгельс, авторы сей брошюры, скажу тебе, большие люди. Очень возможно, что именно они указывают единственно верный путь общественного развития… В общем, прочти.
Петр неуверенно полистал книжечку. На глаза попались какие-то незнакомые иностранные имена, непонятные, мудреные слова.
– А осилю?
– Осилишь, – твердо сказал Петерсон. – Что неясно будет – пиши. Да еще и встретимся, надеюсь. А?
– Век не забуду вашей доброты, Иван Степанович! – Голос Ковалева дрогнул. – Как отец родной вы нам…
– Ну-ну… – Петерсон неловко подергал бороду. – Пойдем-ка, братец, ужинать. Да и спать будем. Поезд-то рано утром…
Провожать их вышли всем домом. Петерсон ссудил молодых людей деньгами («Не милостыню подаю – заработанное получаете»), они купили одежду, белье и даже чемоданы. Загорелые, с отпущенными бородками, Петр – с трубкой в зубах, парни теперь почти ничем не отличались от коренных жителей страны. В кармане Ковалева лежало письмо Петерсона к Артуру Бозе, владельцу небольшого прииска в Клодо, пригороде Йоганнесбурга.
Им вновь предстояла жизнь золотодобытчиков.
Глаза Эммы были влажными: добрая женщина привыкла к этим старательным и покладистым русским, почти сроднилась с ними.
– Приезжай к нам, – шепнул Павлик, ткнувшись в грудь Петра. – Слышишь?
– Хорошего пути вам, Питер… и вам, Дик. – Старый Йоганн впервые назвал их запросто, по именам.
Петерсон молча пожал им руки.
ДОРОГИ СХОДЯТСЯ В ЙОГАННЕСБУРГЕ
1
Каамо уже большой. Каамо почти взрослый. Он живет на земле пятнадцатое лето. Это совсем не мало.
Каамо много знает.