Глава одиннадцатая. Сила таланта и правда нужна, чтоб ожил образ, сойдя с полотна
Бананито так и остался стоять с раскрытым ртом, слушая, как Джельсомино и Кошка-хромоножка наперебой рассказывали друг другу о своих приключениях. Он все еще держал в руке нож, хотя забыл, зачем взял его.
- Что вы намеревались делать ножом? - с беспокойством спросила Кошка-хромоножка.
- Вот как раз об этом я сам себя спрашиваю, - ответил ей Бананито.
Но достаточно ему было окинуть взглядом свою комнату, чтобы снова впасть в самое безнадежное отчаяние. Его картины были столь же плохи и безобразны, как в одной из предыдущих глав нашей книги.
- Я вижу, вы художник, - сказал с уважением Джельсомино, который наконец сумел сделать для себя это открытие.
- Да, я тоже так думал, - с грустью заметил Бананито, - я считал себя художником. Но вижу, что, пожалуй, мне лучше сменить ремесло и выбрать взамен такое занятие, чтобы никогда не возиться больше с кистями и красками. Стану-ка я, например, могильщиком и буду иметь дело только с черным цветом.
- Но и на кладбище растут цветы, - заметил Джельсомино. - На земле ничего нет сплошь черного и только черного.
- А уголь? - спросила Хромоножка.
- Если уголь зажечь, то он горит красным, белым и голубым пламенем.
- А как же чернила? Ведь они черные - и все тут, - не унималась Кошка-хромоножка.
- Но черными чернилами можно описать красочные и затейливые истории.
- Сдаюсь, - сказала тогда Кошка. - Хорошо, что я не поспорила на одну лапку, а то осталась бы теперь с двумя.
- Ну что ж, убедили, - вздохнул Бананито. - Поищу себе какое-нибудь другое занятие.
Пройдясь по комнате, Джельсомино остановился перед портретом человека с тремя носами, который перед этим вызвал удивление Кошки-хромоножки.
- Кто это? - спросил Джельсомино.
- Один очень знатный придворный.
- Счастливец! С тремя-то носами он, должно быть, чувствует в три раза сильнее все запахи мира.
- О, это целая история, - промолвил Бананито. - Когда он поручил мне написать его портрет, то поставил непременное условие, чтобы я нарисовал его обязательно с тремя носами. Мы спорили с ним до бесконечности. Я хотел нарисовать его с одним носом, как и подобает. Потом я предложил ему в крайнем случае сойтись на двух носах. Но он заупрямился. Или три носа, или не надо вовсе никакого портрета. Пришлось согласиться с заказчиком. Видите, что получилось? Какое-то страшилище, которым впору пугать капризных детей.
- А эта лошадь, - спросил Джельсомино, указывая на другую картину в мастерской, - она тоже придворная?
- Лошадь? Разве вы не видите, что на картине изображена корова?
Джельсомино почесал за ухом.
- Может быть. Но мне все же сдается, что это лошадь. Вернее, она скорее бы походила на лошадь, будь у нее четыре ноги. А я насчитал целых тринадцать. Тринадцати ног вполне хватило бы, чтобы нарисовать три лошади, да еще одна нога осталась бы про запас.
- Но у коров тринадцать ног, - заспорил Бананито. - Это известно каждому школьнику.
Джельсомино и Хромоножка, вздохнув, переглянулись и прочли в глазах друг у друга одну и ту же мысль: "Если бы это была кошка-врунишка, мы смогли бы научить ее мяукать. А вот как научить уму-разуму несчастного живописца?"
- По-моему, - сказал Джельсомино, - картина стала бы еще красивее, если убрать у лошади несколько ног.
- Еще чего! Вы хотите, чтоб я стал посмешищем для всех, а критики, которые пишут статьи об искусстве, предложили бы упрятать меня в сумасшедший дом? Теперь я вспомнил, зачем мне понадобился нож. Я решил изрезать на мелкие кусочки все свои картины, и ничто меня уже не в силах остановить.
Художник с ножом в руке решительно подошел к картине, на которой в неописуемом беспорядке красовались тринадцать ног у лошади, именуемой автором коровой. С грозным видом он поднял руку, чтобы нанести первый удар, но остановился, словно передумав.
- Труд стольких месяцев! - вздохнул он. - Как тяжело уничтожать картину собственными руками.
- Вот слова, достойные мудреца, - сказала Хромоножка. - Когда я заведу себе записную книжку, то непременно запишу их туда на память. Но прежде чем изрезать картину на куски, не лучше ли вам прислушаться к доброму совету Джельсомино?
- Ну конечно! - воскликнул Бананито. - Что я теряю? Порезать картину я всегда успею.
И он ловко соскоблил ножом часть краски, пока не исчезли пять из тринадцати ног.
- Мне кажется, что картина стала значительно лучше, - подбадривал художника Джельсомино.
- Тринадцать минус пять будет восемь, - заметила Кошка-хромоножка. - Если бы на картине были изображены две лошади - извините, пожалуйста, я хотела сказать, две коровы, - то восемь ног было бы в самый раз.
- Так что же, стереть еще, пожалуй? - спросил Бананито. И, не дожидаясь ответа, он соскоблил ножом еще пару ног.
- Горячо… горячо!.. - радостно воскликнула Кошка. - Мы почти у цели.
- Ну, как теперь?
- Оставьте пока четыре ноги, а там мы посмотрим, что из всего этого получится.
Когда на картине осталось наконец четыре ноги, в комнате неожиданно послышалось радостное ржание, и в тот же миг с полотна на пол спрыгнула лошадь и прошлась легкой рысью по мастерской.
- Уф, как здорово! Я начинаю себя чувствовать гораздо лучше, чем на картине, где мне было так тесно и неудобно.
Пройдясь перед зеркалом, висевшим в оправе на стене, она оглядела себя с ног до головы и удовлетворенно заржала:
- Какая красивая лошадь! Я действительно выгляжу хорошо! Синьоры, не знаю, как и чем вас отблагодарить. Если вам представится случай побывать в моих краях, я вас с удовольствием покатаю.
- В каких таких краях? Эй, стой, остановись! - закричал Бананито.
Но лошадь уже была за дверью на лестничной площадке. Послышался цокот четырех ее копыт, когда она вприпрыжку спускалась с этажа на этаж, и вскоре наши друзья смогли увидеть из окон, как гордое животное пересекло переулок и стремительно удаляется, торопясь поскорее покинуть пределы города.
Бананито покрылся испариной от волнения.
- В конце концов, - произнес он, немного придя в себя, - это действительно была лошадь. Раз она сама себя так назвала, я должен ей верить. Подумать только, что в школе, показывая ее на картинке, меня учили произносить букву "к". Ко-ро-ва!
- Дальше, дальше, - мяукала Кошка-хромоножка, охваченная нетерпением, перейдем теперь к другой картине.
Бананито подошел к верблюду со множеством горбов. Их было столько, что они напоминали барханы в пустыне. Художник принялся соскабливать эти горбы, и наконец их осталось только два.
- Я вижу, что-то начинает получаться, - говорил он, лихорадочно работая. Пожалуй, и эта картина вовсе уж не так дурна. Как вы полагаете, она тоже оживет в конце концов?
- Да, если будет достаточно красива и правдива, - сказал ему в ответ Джельсомино.
Но ничего не произошло. Верблюд невозмутимо и равнодушно оставался на холсте, как будто для него ничего не изменилось.
- Хвосты! - закричала вдруг Кошка-хромоножка. - У него их три! Хватит на целое верблюжье семейство.
Когда лишние хвосты исчезли, верблюд величаво сошел с холста, облегченно вздохнул и бросил благодарный взгляд в сторону Кошки-хромоножки.
- Как хорошо, любезнейшая, что вы напомнили про хвосты! Я рисковал навсегда остаться на этом чердаке. Не знаете ли, где тут поблизости располагается пустыня?
- Одна в центре города, - сказал Бананито, - это так называемая городская пустыня. Но в это время она закрыта.
- Мастер имеет в виду городской сад, - объяснила верблюду Кошка-хромоножка. - Настоящие пустыни находятся не ближе, чем за две-три тысячи километров отсюда. Но постарайся не попасться на глаза здешней полиции, иначе тебя упрячут в зоопарк.
Прежде чем уйти, верблюд также посмотрелся в зеркало и нашел, что он красив. Вскоре он легкой рысью пересек переулок. Увидевший его ночной сторож не поверил своим глазам и принялся сильно щипать себя, чтобы проснуться.
- Видать, старею я, - решил он, когда верблюд скрылся за поворотом, - раз засыпаю во время дежурства и мне снится, будто я в Африке. Нужно быть внимательнее, а то меня уволят.
А Бананито продолжал действовать, и теперь его не остановила бы ни угроза смерти, ни анонимное письмо. Он бросался от одной картины к другой, соскабливая ножом лишние детали и радостно крича:
- Вот это настоящая хирургия. Я за десять минут сделал больше сложных операций, чем профессора в больнице за десять дней.
Картины, когда они очищались от переполнявшей их лжи, становились поистине прекрасными, правдивыми и оживали прямо на глазах. Собаки, овцы, козы прыгали с полотен и шли бродить по свету в поисках счастья или просто мышей, если это были кошки. Бананито изрезал в мелкие клочья только одну картину. Это был портрет придворного, пожелавшего быть нарисованным с тремя носами. Действительно, была немалая опасность того, что, оставшись с одним носом, придворный, пожалуй, тоже сойдет с холста и задаст нагоняй художнику за то, что тот ослушался его приказаний. Джельсомино помог мастеру нарезать из портрета конфетти.
Тем временем Кошка-хромоножка принялась бродить по мастерской взад и вперед, что-то разыскивая. По ее разочарованной мордочке нетрудно было догадаться о постигшей ее неудаче.
- Лошади, верблюды, придворные, - ворчала она себе под нос, - и ни одной корочки сыра. Даже мыши и те стараются держаться подальше от чердака. Никому не нравится запах нищеты, а голод хуже, чем яд.