Граф Игнатьев в своих записках во время русско-японской войны отмечал, что в Маньчжурии даже деревни все огорожены стенами. Невысокими, глинобитными. Но в зимнее время при тамошних морозах русская шрапнель эти стенки не пробивала.
Здесь у меня шрапнели нет, а на Руси все селения тоже в стенах. Не глиняных, конечно, - деревянных. Разных высоты, плотности, конструкции. В данном конкретном случае - ни рва, ни вала. Частокол из заострённых брёвен в два роста. Не сильно крепкая крепость. От малого ватажка, может, и отобьются. От большого - вряд ли. Про дружину княжескую и разговора нет. Такие стены ставятся больше от зверя - от лис да хорьков. Чтоб кур не воровали. А больше - от своих. Чтоб собственная живность не ушла.
Для чего Великая Китайская поставлена? Для защиты от кочевников. Кочевники пришли? Караулы только ворота держат - перелазьте где хотите. Но... коней не перетянуть. А много степняк без коня навоюет? А и навоюет - как назад? Ни хабар, ни полон... Главное - скот угнанный в степь не перетащить. И от своих очень помогает. Мало кто голым да пешим побежит из Поднебесной в Степь.
Мда... Ватажок взять может. Но - не объехать. За деревней на речке видно брод. Мне бы на ту сторону... Можно. Но только через ворота. Ворота открыты. Но в воротах - воротники. Стража. Местные ополченцы в каких-то... тигелях? Пока я соображал, конёк уже на открытое место вышел, нас заметили. Поворачивать? Совсем худо будет... Вообщем, дотащились до ворот. Дальше, как положено, допрос с досмотром переходящий в тоже самое, но - "с пристрастием".
Ни слова неправды. Десятник подходит. Ну и морда лица у него... Хоть прикуривай.
-- Откуда?
-- Оттуда. Из-за Десны. Попали под поганых. Всех порубили, мы вот вылезли.
-- А конь?
-- Поганые хутор сожгли. Всех вырезали. Вот - подобрал. На сгоревшем.
Что хутор половцы сожгли - правда. А что подобрал на другом, который сам же и запалил, - уточнять не обязательно.
-- Значит не твоё. А много тут чего. И конёк добрый. Мне в хозяйстве в самый раз будет.
Так. "Грабь награбленное" в исполнении стражников 12 века.
-- О, да здесь и баба есть. А бабёнка-то ничего.
Никогда не буду путешествовать с женщинами. Особенно - с красивыми по местным меркам. А он ей уже и губы раздвинул - зубы смотрит. Даже на хуторе дед так не делал. Марьяша молчит, только глазами моргает. Глаза у неё... Ничего она не понимает. А мужик уже и тулуп поднял. Рубаху у неё на груди оттянул.
-- Ишь ты, какое богачество. Мне как раз и батрачка к коню нужна.
У меня снова бешенство подступает. Аккуратненько так дрючком руку его подцепил.
-- Руки убери. Это боярыня Марьяна Акимовна, дочь смоленского сотника Акима Рябины, жена вашего черниговского боярина Храбрита Смушковича.
-- Чего? Ты, бл... сопля, в меня палкой?! Я тя в бараний рог...
Вот тебе и "пусть прогнётся". Сейчас меня с телеги собьют и будут пинать. Долго и больно. Тут еще один из стражников вступил:
-- Не ори (десятнику). Какого такого Акима Рябины дочка? (это мне)
-- Акима Яновича. Сотника лучников в дружине смоленского князя Ростислава Мстиславича.
-- Ивашко! Да чё ты слушаешь! Да брехня это все! (это десятник возражает) Какой сотник? Не знаю никакого сотника. Тут полная телега барахла и баба мягкая. Слышь, мужики. Тихонькая. Безотказная. Заводи в ворота и ко мне на двор. И вечером - всех в гости прошу.
-- Сказано - замолчь. Ты в на Угру ходил? А меня там смоленцы стрелой пробили. Насквозь. После боя пошли стрелы свои по полю собирать. Меня хотели дорезать и стрелу вырубить. Сотник их не дал. Расщедрился и велел наконечник обломать и стрелу вытащить. Так что я ему жизнью обязан. Сотнику смоленских стрелков Акиму Рябине. Так что, дочка его поедет куда ей надобно безо всякого ущербу. Ещё чего вякнешь? (последнее - персонально десятнику).
Ответом было всеобщий ропот под названием "дык мы чё? Дык мы понимам". Неожиданный заступник подхватил моего конька под уздцы и пошёл в ворота.
-- Эта... Марья. Чего с ней?
-- На болоте воды хватанула. Но жар вчера кончился. Просто ослабела сильно.
-- А куда ты её тянешь?
-- К отцу её. У него на Угре хутор.
-- Вот что, малой, переночуете сегодня у меня. Дорога неблизкая, баба больная. Отдохнёте.
Подворье небогатое, выскочила женщина, по виду - татарка. В смысле - половчанка. Начала ругаться на мужа по-половецки. Она, видно, думала, что я по-половецки не понимаю. А я, спасибо Фатиме покойной, понимаю. Но не все. Когда я влез с уточнением какой именно продукт производства шелудивой кобылы есть наиболее достойная пища для пропитания её мужа, - она... замолчала. Но Марьяшу подхватила. На пару с ней отвели болезную в дом. Когда вернулся - мужик с удивлением рассматривал мои узлы на упряже. Только головой качает. Конечно, ему чудно. На одном ремне и морской простенький, которым концы на яхтах вяжут, и хитрый "гаремный", которым Фатима непослушных наложниц успокаивала...
Я и не распаковывался. "Заступник" позвал меня в кухню, бражки жбан достал. Его жена, было, рот открыла... и закрыла. Не дело бабе мужа при посторонних окорачивать. А вот уха сварена у неё - объедение.
Мужик начал рассказывать, я наворачивал за обе щеки и слушал обычную для "здесь и сейчас" историю.
Жил-был парень молодой. Оставил он отца с матерью и пошёл мир божий посмотреть. Дошёл до Новгорода-Северского, это тоже на Десне, только выше, и попал в княжью дружину. Сперва конюхом, потом отроком, потом гриднем. Парень был не дурак, здоровый и ловкий. В начальники не лез, но своё дело знал. Ходил с князем Святославом Ольговичем, которого упорно называл "Свояком". Я сперва сдуру решил, что они и вправду родственники-свойственники. Потом дошло. И вообще, мог бы сразу догадаться - где князь, а где конюх.
Был Ивашко в бою у Надова озера, когда изменившие присяге кияне, ударили в спину черниговским и северским полкам. Боя, после которого у Свояка брат и племянник попали в плен к Изе Волынскому. Свояк тогда выскочил. И Ивашко с ним. А потом, клявшиеся в любви и дружбе Давидовичи Черниговские предали Свояка. Была осада Новгорода-Северского черниговцами и подошедшими из-за Киева берендеями. Был жестокий, но неудачный штурм. С последующим, как здесь принято, полным выжиганием и разорением окрестностей своими же соседями-черниговцами.
Ивашко начал плакать, вспоминая, как стоял на городской стене, а вокруг по всему горизонту серого осеннего утра стояла сплошная дымовая пелена от горевших весей. Там у него погибла... женщина. Любимая. Вместе с маленьким сыном. Не захотела убежать в город - "свои же - что они мне сделают". Изобьют, изнасилуют, зарежут, кинут в огонь. Вместе с сыном. Ничего особенного - такой здесь обычай. Нормальный русский, исконно-посконный.
Потом был страшный, бедственный исход из Новгорода-Северского. Зимой, с обозом, полным баб и детей. С трёхтысячной конной дружиной Изи Черниговского за спиной. Ивашко вспоминал, как изо дня в день сдерживали передовых Изиного войска, сходились, рубились, позволяя обозу отойти подальше. Уже не ради своих, убитых, сожжённых. Ради таких же семей других гридней. И откатывались, теряя друзей, товарищей боевых, когда подходили основные силы черниговцев.
Свояк перехитрил Изю. Увёл-таки людей своих. И довёл к Корачеву в верховьях Оки. Там, в середине января, в лютые морозы, заманил, поймал-таки черниговские дружины. Разметал их по лесу. Но силёнок маловато - сам зажёг Корачев и ушёл. "За лес, в вятичи". В маленькие голодные глухие лесные деревушки. С толпой женщин, детей, раненых.
Казалось - все. Скис князь. Будет теперь туда-сюда бегать, хлебушка выпрашивать. И помрёт тихонько, где-нибудь в лесной избушке. Но... Бешеная кровь "Гореславича" покоя не даёт. Свояк предложил Долгорукому Киев. То, что Киев не его - плевать. То, что в Киеве сидит Изя Волынский - плевать. "Оно моё потому что "лествица". Старший брат был Великим Князем - помер. Средний был - постригли в монахи. Теперь моя очередь. Уступаю. Мономах сел в Киеве не по старшинству, не в очередь. Я среди "Гореславичей" - старший. Кончим вражду, признаю от всего своего рода твоё старшинство. И сыну твоему Ивану отдаю половину земель своих вместе с Курском. То, что это тоже уже не моё - плевать. Отдаю прямо сейчас. Давай попинаем их, нехороших".
Гоша купился. Хотел, мечтал купится и купился. Сын Иван, правда, помер, ну да не беда - у Долгорукого скамейка запасных длинная. На сороковины Ивана съехались на Москва-реке - обговорили все. И Ивашко там был, мед-пиво пил. По усам текло и в рот попадало.
В ту же весну, тому уже лет тринадцать назад, был поход на Угру. В Киеве - Изя Волынский. У него с киевлянами - "вась-вась". А у Свояка с киевлянами... Любовь до гроба - кто кого первого уложит. Брат Изи, Ростик, нынешний Великий Князь Киевский сидел тогда в Смоленске. "Сидел... Не в смысле - СИЗО, а в смысле - "на столе". Не в смысле - "свинья", а в смысле - князь. Факеншит! Ну как же тяжело этих предков понимать.