Всего за 249 руб. Купить полную версию
Конфликт, возникший между друзьями, невелик, но символичен: мальчик в сердцах бросает на землю купленный для общего завтрака хлеб. Поступок возмущает рабочего, и он объясняет «музыканту» цену хлеба. В знак примирения мальчик играет на скрипке под гулкими сводами дворовой арки. Замученный школьными экзерсисами под метроном, маленький ученик впервые играет вольно и радостно, подчиняясь велению души. Рабочий парень, затаив дыхание, слушает игру своего нового друга. Теперь он с уважением смотрит на мозоль, натертую скрипкой на подбородке маленького «музыканта». Последний кадр фильма радостно живописен: мальчик в красной рубашке бежит по широкому свежему асфальту к сверкающему красному катку.
В этой первой дипломной работе Тарковского, так непохожей на все последующие, уже заметны некоторые признаки его «почерка». Совместная работа Тарковского и Юсова отличалась цветовой насыщенностью, выразительностью каждой детали. Начиная от подъезда старого московского дома, украшенного окном с разноцветным витражом, до гулкой подворотни или паркетного коридора музыкальной школы — все несет на себе печать подлинности, узнаваемости столичного быта.
Яркость, смысловая насыщенность отдельных эпизодов придавали простенькой истории полифоническое звучание.
За 46 минут экранного времени Тарковский сумел рассказать много — о дружбе, труде, о красоте мира и человеческого добра, о прелести старой, уходящей в прошлое Москвы и приходящей в тесные дворики и переулки силе обновления. Оптимистическая бодрость настроения, выразительное, яркое построение кадра — все это знающим последующие работы Тарковского кажется чуждым ему, заимствованным из другой эстетики. Никогда больше он не позволит себе увлекать зрителя красочной, световой игрой, брать в союзники такое «пошлое» понятие, как радость бытия. От первой ленты останутся лишь отдельные приемы, которыми Тарковский будет пользоваться чрезвычайно осторожно и в самые ответственные моменты. Свет и цвет из главных «героев» этой жизнелюбивой короткометражки перейдут в статус сильнодействующих выразительных средств, оттеняющих трагическое «звучание» мрачного монохрома.
В 1960 году Андрей Тарковский закончил режиссерский факультет ВГИКа с отличием. Его дипломная работа — короткометражка «Каток и скрипка» на фестивале студенческих фильмов в Нью-Йорке в 1961 году принесла начинающему режиссеру главный приз.
Отличное начало. Но Андрей и его соавтор Кончаловский уже работают над новым сценарием. Между делом Андрей успевает сняться в фильмах «Застава Ильича»[2], «Сергей Лазо», в котором он изобразил белогвардейца-негодяя, стрелявшего в героя. Режиссером этой ленты был Александр Гордон, ставший мужем его сестры Марины. Тарковскому удалось уговорить Александра снять кульминационную сцену: героя за ноги волокли по грязи к паровозу, в топке которого он будет сожжен. Эффект получился неожиданный.
— Труба моему фильму, — Александр вернулся с совещания просмотровой комиссии.
— Что же неладно? — удивилась Марина. — Все идейно выдержано.
— Оказалось, все, да не все! Боюсь, картину вообще зарежут, — нервно хохотнул Гордон, глянув на Андрея.
— Из-за меня? — догадался Андрей.
— Ты, гений наш, построил кадр так, что Лазо тащат за ноги, и он долго и подробно, причем — заметьте! — под фонограмму из опер Вагнера, пересчитывает разбитой физиономией все кочки в черных лужах!
— И что? По-моему, прекрасная увертюра к страшной гибели в топке.
— Цензор решил иначе. «Почему это нашего героя надо так долго тащить за ноги, причем лицом по грязи? Разве это похоже на трагическую кульминацию революционного фильма? Издевательство и непрофессионализм!» — отчитывал он меня. Кроме того, на худсовете решили, что «белогвардейца Тарковский сыграл столь естественно, что этим выявил свою белогвардейскую сущность».
— Бред какой-то! Никогда не сочувствовал белогвардейцам. Не кручинься, Александр, твой фильм пойдет. А мне, видимо, предстоит долго еще пугать цензоров «вражьей сущностью». Интересно, что у меня с лицом? — он заглянул в висевшее на стене зеркало. — Вполне советская внешность.
— Особенно в твоих фарцовых шмотках или белогвардейской форме, — заметила Марина с упреком.
— Не судите по одежке. Хорошо, я недостаточно шукшинообразен. Зато у меня богатое внутреннее содержание. Правда, у Васьки тоже, — он неожиданно вспыхнул. — И вообще, они что там, совсем обалдели?
Александр улыбнулся, а Марина, всегда серьезная, с опаской посмотрела на брата. Она-то знала, как легко вспыхивает злостью это красивое лицо, как удивительно умеет Андрей восстанавливать против себя людей. Уже во ВГИКе ходила молва: «талантлив, но ершист и дерзок». А впереди большой путь.
Глава 4 «Иваново детство». Дорогу входящему!
1На «Мосфильме» молодой режиссер Эдуард Абалов ставил фильм «Иван» по одноименному роману В. Богомолова. Сценарий складывался трудно. Сам Богомолов и помогающий ему опытный соавтор М. Папава — известный сценарист и журналист тех лет (ему принадлежат сценарии к фильмам «Академик Иван Павлов», «Великий воин Албании Скандербег» и др.) никак не могли найти единый подход. Хотя особых изысканий фильм не предполагал. Вполне банальная, много раз уже в разных вариантах воплощенная история о маленьком «сыне полка». Лейтенант Гальцев находит и приводит в батальон затерявшегося в хаосе войны сироту Ивана. Мальчик становится бесстрашным разведчиком и погибает при выполнении задания. Уже после войны Гальцев встречает в поезде военного с милой беременной женой. Молодой офицер, показавшийся Гальцеву знакомым, оказался Иваном, чудом избежавшим смерти.
Оптимистический финал отвечал стилистике того времени — жизнь молодого героя, взятого под защиту бойцами Советской армии, никак не могла быть загублена фашистами.
«Да будет благословен мир!» — произносит Гальцев в финале фильма.
В ноябре 1960-го члены худсовета объединения «Мосфильм», просмотрев фильм, впали в уныние.
— В мальчугане должна жить неудержимая ненависть к войне. Кроме его хитрости, обаяния, мы должны все время видеть всепоглощающее желание отомстить. И не может он быть намазан гримчиком! Он же вышел из грязи. Да и остальные — все такие чистенькие, выбритые, выкрашенные, с мясистыми губами, — возмущался Борис Барнет.
Об отсутствии сурового трагизма упоминали и другие члены совета: «Это не война, а парк», «не ракеты, а шутихи!» Особенно не понравился всем главный герой — «комнатный мальчик, пухлый, сытый».
Картина была приостановлена. Истраченные Абаловым деньги решили списать. Посоветовались с Роммом, кому бы поручить завершение того, что уже начато. Ромм порекомендовал Тарковского.
Через пару дней, прочитав повесть, Тарковский пришел к Михаилу Ильичу. Тот сразу заметил в обычно хмуром лице Андрея азартное нетерпение.
— Я беру этот фильм! — выпалил он с порога.
— Учти, Андрей, денег теперь выделяют совсем мало. И сроки предельно сжатые. Ты продумал, что в такой ситуации можно переснять?
— Я буду снимать все заново.
— На эти шиши?
— У меня есть новое решение, — Тарковский хитро прищурился, сделал паузу, заметив вопросительно поднявшуюся бровь Ромма, и объявил: — Иван видит сны.
— Сны… Хм-м… И что ж ему снится? — Ромм знал, что ординарного ответа от этого парня не услышит.
— Ему снится та жизнь, которой он лишен, обыкновенное детство. Понимаете, в снах должно быть обыкновенное мирное детство деревенского мальчишки. А в жизни — та страшная нелепость, которая происходит, когда ребенок вынужден воевать.
— Понимаю — ты сыграешь на контрасте. А мальчик?
— Все актеры будут другие.
— Не забывай, у тебя мало времени.
— Но у меня есть главное — художественное решение, оно определяет все. Я уже знаю, как должны выглядеть герои и что я буду снимать.
Тарковский знал и то, с кем будет работать. Образовалась новая съемочная группа — Андрон Кончаловский, Вадим Юсов, композитор Вячеслав Овчинников. И главное — удалось найти удивительного парнишку — Колю Бурляева, которого уже снял в своей ленте «Мальчик и голубь» Кончаловский. Подготовка к фильму начиналась заново.
Однажды летним днем 1961-го на пробы к Тарковскому пришла хорошенькая девушка — Валя Малявина. Она во все глаза смотрела в спину элегантного молодого человека, задумчиво изучавшего крышу противоположного дома за окном.
— Какие тебе сны снятся? — вдруг спросил он, не обернувшись и не поздоровавшись.
— Разные. Я часто летаю во сне.
— И я! — он повернулся к ней, и на хмуром лице вспыхнула заинтересованность.
— А когда ты летаешь, ты землю видишь или как?