- Ответного письма еще не было. Я уже на почту ходила, нет. - Она посмотрела на мои ноги. - Это вы правильно поступили, что купили валенки.
- Деньги получил. Возьми рубль на марки для моих писем.
- Нет, - сказала она. - Я не возьму.
- Ну, купишь конфет, подружек угостишь. Возьми.
- Я ведь не за деньги. Мне вашу маму жалко.
В тот день у меня случилась неприятность. В нашем бараке жил парень но прозвищу Циркач. Это был вор, он уже третий раз попадал в заключение. Когда мы пришли с работы, Циркач подозвал меня и стал щупать валенки.
- Теплые? - спросил он.
- Теплые, - ответил я.
- Дай-ка примерить.
Я снял один валенок. Он примерил и попросил второй. Потом он походил в моих валенках и сказал:
- Ну, вот что. На время у тебя их конфискую. Пока сам не куплю.
- Брось шутить, - сказал я. - Я работал, а ты здесь сидел и притворялся больным. Снимай.
- Мальчики, вы слышите этот голос? - спросил он у своих дружков. - Он хочет, чтобы я отдал ему эти теплые валенки. У меня ревматизм, а ты молодой.
Я схватился за валенок и хотел стащить у него с ноги, но Циркач ударил меня ногой прямо в лицо.
- Иди ты… - сказал Циркач. - Иди ты от меня. Привязался!
Я посмотрел Циркачу в лицо, в его бесцветные, чуть косоватые глаза и не увидал в них ни стыда, ни жалости. Наглые глаза, как у Мазина. И вдруг я понял, что боюсь его. "Мазина боялся, Циркача боюсь, - подумал я. - Только бы никто об этом не догадался".
Всю ночь я не спал и придумывал месть для Циркача. А утром намотал на ногу бумагу и одел свои старые ботинки. Нос у меня распух, под глазами синяки. В этот день я плохо работал и впервые не выполнил дневной нормы.
Когда мы возвращались в колонию на обед, я увидел Лену, бежавшую нам наперерез. Она вытащила из кармана конверт и показала мне.
- Часовой, - попросил я. - Это письмо от матери. Разреши взять.
- Нельзя,-ответил часовой. - Только через комендатуру, в установленном порядке.
Лена шла рядом с нами и ничего не говорила. В руке она держала твое письмо, я даже различал твои почерк на конверте. Мне нужно было только протянуть руку…
- Часовой, будь человеком! Ведь от матери письмо.
- Я-то человек. А вот ты кто? Проходи, девочка.
"Он человек, - подумал я.-А кто я? И я тоже человек. Я тоже человек, только потерянный".
После обеда меня вызвали к начальнику лагеря.
- Садитесь, Корсаков.
Я сел.
- Как вас разрисовали. Трудно? Мне здесь тоже трудно. Каждый день смотрю на плохое, на молодых ребят, которые вдруг стали ворами. Они бы могли учиться, работать, читать, гулять, плавать по морям, а они стали ворами. Приятнее было бы мне работать среди честных людей.
Я промолчал.
- Вот письмо.
- Спасибо, гражданин начальник, - сказал я. - Разрешите идти?
- Идите. Но девочку больше не впутывайте в это дело.
- У меня нет другого выхода, гражданин начальник. Если мать узнает обо мне, она умрет с горя. Из заключения я выйду, а если мать умрет, как тогда?
Я посмотрел ему в глаза. Они были у него серые и грустные.
- Ладно, Корсаков. Письма приноси мне, а я буду передавать их Лене Кежун.
А вечером Циркач сам отдал мне валенки.
- Возьми.-Он бросил валенки.- Носи и вспоминай меня.
Но с этого дня Циркач приставал ко мне каждый день. То он, когда я умывался утром, уронил мой зубной порошок. То насыпал мне в суп столько соли, что его нельзя было есть.
Однажды, когда я писал тебе очередное письмо, он выхватил его и стал зубоскалить.
- Братики-уголовнички, сейчас с этой эстрады я прочитаю вам художественное послание дорогого сыночка к любимой мамочке!
- Отдай! - сказал я,
- Ха-ха-ха!-ответил Циркач. - Это я могу сказать: отдай. А ты ша, мальчик. Побегай по белому свету с мое, тогда и говори: отдай. А теперь твои старшие друзья по заключению хотят повеселиться.
- Отдай, Циркач, я тебя прошу. Ну, хочешь я подарю тебе валенки?
- Валенки? Нет, не подходит. В это дело почему-то вмешался гражданин начальник. Он здесь главный. А я уважаю главных. Ты не знаешь, почему в это дело вмешался начальник? А? Так я тебе отвечу: ты пожаловался ему. Ай-ай, нехорошо жаловаться на своих. Мы ведь вместе исправляемся. И у нас встречаются трудности на этом пути. А ты жаловаться..
- Я не жаловался, - сказал я.
Когда он прочел первые строчки письма, я ударил его. Удар был слабый, но от неожиданности он упал. Он тут же вскочил и сказал:
- Ах, вот даже как? Ну, начнем светопреставление, больше я терпеть не намерен! Граждане, прошу занять места.
Я сделал ложный выпад правой, а левой ударил в челюсть. Циркач отлетел в угол комнаты, постоял, сунул мое письмо в карман и пошел ко мне навстречу. Он замахнулся, но я ответил аперкотом в сонную артерию. Это был классический удар, сделанный по всем правилам бокса. Циркач даже не охнул, Я вытащил у Циркача из кармана письмо. Оно было скомкано и разорвано. Сел, чтобы переписать его, но руки меня не слушались, дрожали от напряжения после драки. Так я тебе и не отправил это письмо.
Прошло несколько дней. И вдруг меня вызвали в комендатуру, в комнату свиданий. Прихожу, вижу - сидит Лена.
- Почему вы больше не пишете? - спросила она.
- Я теперь буду отсюда писать.
- Вы ей все рассказали?
- Нет, но расскажу.
Лена сидела нахохлившись. Маленькая какая-то. Шапку сняла, у нее две тоненькие косички. Из-под шарфика торчал красный галстук.
- Принесла вам вазелин. - Она протянула трубочку вазелина. - Вы руки смазывайте и губы. От мороза помогает. Ну, я пошла. До свидания, товарищ Корсаков!
- До свидания. Зови меня просто Виктор. Какой я товарищ? Мне еще далеко до товарища.
- Можно, я буду к вам приходить? Я в классе всем про вас рассказала. Меня даже на сборе хотели обсуждать за то, что я дружу с вором. А вожатая сказала: "Кежун ведь не собирается сама стать воровкой. Она хочет перевоспитать Корсакова". Вы не сердитесь, я совсем не поэтому хожу к вам, чтобы перевоспитывать. Я знаю, вы уже сами перевоспитались. Я просто так хожу, не знаю почему. Я пошла.
"Я потерянный или уже просто человек? Нет, я уже не потерянный",- подумал я и вспомнил слова Лены: "вы уже сами перевоспитались".
Я шел к бараку и мне навстречу попадались заключенные. "Все потерянные. Откуда они? И какая сила заставляет их идти этим путем? Раньше я никогда не думал о коммунизме. Учил в институте про коммунизм, сдавал экзамены, а никогда не задумывался. А теперь подумал: придет коммунизм и во всем мире не останется ни одного потерянного человека. Ни одного! Люди даже забудут, что такое воровство. Они даже никогда не поймут, как это можно было не работать, а жить воровством".
Сейчас, когда ты читаешь это письмо, может быть, я иду с работы. Я иду молча. Многие разговаривают, а я молчу. Работаю я, как зверь, чтобы приблизить тот день, тот час, когда я снова увижу тебя, когда проснусь, и в окнах моей комнаты будет не проволока и не железная решетка, а простые стекла. Простые стекла, которые могут разбиться. А с улицы будет доноситься смех. Я так давно не слышал шума улиц, и смеха тоже давно не слышал.
Я дождусь того дня, когда скажу: товарищ, как пройти на Арбат? Товарищ, который сейчас час? Спасибо, товарищ.
Я так давно не говорил этого слова".