— Откуда такая цифра?
— Я считал. Тогда это была трудная задача, мне только-только объяснили про площадь круга, и я путал радиус с диаметром…
Он пошел вдоль забора, Вишняков — следом. Дом оказался угловым. От улицы отходил очень узкий — еле протиснуться старому «запорожцу» — переулок длиной метров в двадцать, утыкавшийся в лужайку. На лужайке подбирала последнюю живую траву черная коза.
— Вон там должна быть калитка, — сказал юноша. — Вы ведь знали папу?
— Да, знал, десять лет вместе отпахали.
— В какой школе?
— В восьмой, в Хлюстинском переулке.
— Почему они отправили меня сюда? — вдруг спросил Адлер-младший. — Ведь совсем маленьким отправили, я даже не могу их вспомнить. Я что, настолько им мешал?
Теперь Вишняков понял: этот хладнокровный мальчик просто хотел расспросить о Немке. И такой ли уж хладнокровный?
— Знаешь, сынок, я тебе без соплей скажу. Отец у тебя был со странностями. Понять, почему он так поступил, невозможно. Наверное, псих на него напал.
Да, именно так тогда и говорили: на Немку псих напал.
— То есть?
— Ну, представь ребенка, который чуть что — орет, ревет, ногами топает. У него уже усы, а он…
Точно, у Немки у первого усы выросли, к некоторой постыдной зависти мужской половины класса.
— То есть неуравновешенный?
— Можно и так сказать… С пол-оборота заводился. Потом, правда, стал поспокойнее. Но все равно — не от мира сего. Даже удивительно, что невесту себе нашел. Вполне вероятно, он тебя просто испугался. Он сам как ребенок, и вдруг — свой спиногрыз. Ну и отправили к бабушке с дедушкой.
— Да, если он был неуравновешенный — это похоже на правду…
— Ты что, никогда его не видел? — догадался Вишняков.
— Нет. Я поэтому хотел с вами встретиться. Я ведь даже не знаю, где его искать.
— Не ищи, — искренне посоветовал Вишняков. — У него, наверное, окончательно крыша съехала. Увидишь — не обрадуешься. Считай родителями тех, кто тебя вырастил, и точка. Так оно будет справедливо.
— Остается мама, — возразил юноша.
— Может, для тебя и лучше, что ты их не помнишь.
Вишнякову стало не на шутку жаль парня. Восемнадцать лет — и один. То-то к Маринке пристал — бессознательно ищет женщину постарше, ищет мамку. Но его воспитатели подвиг совершили! Немка же, как есть Немка, но с безупречной выдержкой, лаконичный, отточенный, строгий. Как из младенца с такой дурной наследственностью да еще уродившегося в психованного папочку, воспитать нормального парня, Вишняков не представлял.
— Может, и лучше.
— Слушай, а как тебя звать-то? Не по фамилии же все время…
— По документам я тоже Наум, но мне это имя не нравится. Ребята зовут Адиком, Адькой, даже Адольфом пробовали. Меня и Адольф устраивает.
Вишняков усмехнулся.
— Поменять имя — не такое уж дорогое удовольствие. Адик — это хорошо, но ты возьми чего попроще. Жить легче будет.
— Да, я заметил, — согласился юноша. И они улыбнулись друг другу.
* * *Ребенок, убежавший из-под присмотра, попадает в мир, имеющий свойство застревать в памяти навеки. Мир случайный и запретный ярок, его линии остры, звуки внезапны.
Адька-Адлер нашел калитку, через которую улизнул однажды, но далеко не убежал — на лужайке паслась черная коза. Он пошел козе навстречу, она смотрела внимательно и дружелюбно. Мальчик обнял ее за шею и остался стоять, пока кто-то из взрослых его не обнаружил. Коза развернулась к взрослому рогами и долго не подпускала к мальчику — пока не пришла хозяйка, не отругала ее и, отвязав от колышка, не увела. И тут же мир померк.
Как там говорила Марина? Пастушья сумка, лютик, пижма? Цветущая малина? Все это было справа и слева, под ногами и над головой, все это раскрывалось навстречу. Но увели, но объяснили нелепость такого бегства, но дали новую книжку с картинками.
И вот сейчас он шел, узнавая лужайку, заборчик, калитку — калитку заколотили, но Адька-Адлер решил однажды разобраться с этим туманным пятном в биографии и, несколько раз хорошенько тряхнув, внезапно снял ее с петель.
Вишняков любовался им, сильным и ловким, уверенным в себе, идущим напролом. У малахольного Немки просто не могло быть такого сына. Немка сел бы под калиткой и куковал до голодной смерти.
Самому Вишнякову на родительском поприще повезло меньше — родилась дочь, как-то незаметно и непонятно росла, а потом жена потихоньку сказала: дело близится к свадьбе. Жена тоже, кажется, плохо понимала, что у них такое выросло. Девочка совершенно безболезненно оторвалась от родного дома и от папы с мамой ради своего мужчины и своего дома в Калифорнии.
О втором ребенке у них с женой и речи не было.
А теперь вот Вишняков понял, что надо же в его годы кем-то гордиться. И снова подивился Немке: идиот, должно быть, не осознает себя отцом сына, которым можно гордиться. Иначе бы хоть как-то возник на горизонте.
И еще Вишняков подумал, что, конечно же, переманить Адьку из Росинвестбанка будет трудновато, но вдруг получится?
Адька-Адлер, понятное дело, не беспокоился, чем занята голова его взрослого спутника. Он сосредоточился на дворе, на кустах, которые пришлось сломать, чтобы выбраться на открытое место, на неожиданных здесь предметах — песочнице и врытых в землю автомобильных шинах, по которым можно лазать и прыгать.
— Песочницы точно не было, — сказал он Вишнякову. — И шин. А вот черный ход.
Эту совсем никакую дверь даже с петель снимать не пришлось — Адька-Адлер нажал плечом покрепче и вдавил ее, только крякнуло, выскакивая из трухлявой древесины, простенькое запирающее устройство — железная петля с крючком.
Они вошли и оказались в темном коридоре.
— Трущоба, — констатировал Вишняков. Пока все правильно — где еще мог обитать Клоп?
Адька-Адлер посмотрел на Вишнякова предупреждающе — не надо так говорить о доме, в котором, кажется, жил и даже был счастлив твой собеседник. Но тот не понял быстрого взгляда.
Коридор привел к лестнице. Рядом была дверь. Заглянули: неожиданно чистая и приличная кухня.
Сверху донеслись голоса.
— Я же говорил — тут кто-то есть, — обрадовался Адька-Адлер.
Все-таки его сдержанность не могла скрыть азарта. Ребенок, мальчишка, подумал Вишняков. Умный и деловитый мальчишка, которому в детстве не дали поиграть в войнушку.
Они поднялись по узкой и крутой лестнице, Адька-Адлер постучал в дверь.
Там, за дверью, затаились.
— Входи, — сказал Вишняков. — Надо один раз с этим домиком разобраться.
Адька-Адлер толкнул дверь.
Они увидели детей — мальчика и девочку. Мальчику было по виду около семи, девочке, наверное, восемь-девять.
Дети уставились на незнакомых дядек, даже не пытаясь поздороваться.
А Вишняков уставился на детей — на рыжую девочку и черноволосого худенького мальчика с огромными жалобными глазами.
Он стоял за спиной у Адьки-Адлера, поэтому юноша не видел его лица. А если бы видел, очень бы удивился. Чем ребятишки могли так смутить взрослого, уверенного в себе мужчину?
— Ну, привет, — сказал Адька-Адлер детям и подошел поближе. — Вы дома одни, что ли?
— Мама на базар пошла, — ответила девочка. — Вы как сюда попали?
— Джерька нас пропустил. Мама — на базаре, а папа где?
— Кто? — не поняла девочка.
— Ну, другие взрослые, — Адька-Адлер подошел поближе и опустился на корточки. — Вы что, только с мамой живете?
— Еще деда Семен Ильич.
— Он чей папа? Мамин или папин? — быстро спросил Адька-Адлер.
— Ничей папа, он с нами иногда живет, — настороженно ответила девчонка. — А вы кто? Вы к кому? Почему вас Джерька пропустил?!
Ее беспокойство передалось мальчику, и тот, сперва не слишком испугавшись визитеров, теперь ощутил тревогу и шагнул к подружке. Та схватила его за руку.
— Это ничего, это ерунда, они сейчас уйдут, — ее голосок стал звонким-звонким. — Все хорошо, все в порядке, тебе нельзя волноваться!
— Мне нельзя волноваться, — повторил мальчик, — мне нельзя волноваться…
Адька-Адлер схватил мальчика за плечи.
— Ты кто? Как тебя зовут?
И тут его самого цапнул за плечо Вишняков.
— Вставай, пошли! Не трогай его!
Адька-Адлер вскочил, развернулся, стряхивая руку.
— Я должен понять! Это же, это же!..
— Ты хочешь сказать, что это твой брат?
— Ну да!
— Пошли! — приказал Вишняков и буквально выпихнул его за дверь.
Адька-Адлер прислонился к стене.
— Не понимаю! — воскликнул он. — Они что, наконец созрели для ребенка? Этого они родили сознательно и воспитывают сами?
— Погоди, погоди, — повторял Вишняков. — Сейчас мы во всем разберемся, вот придет с базара эта самая мамаша, и мы во всем разберемся…
* * *Вишнякову был страшновато. До сих пор он имел дело с вещами понятными, такими, которые можно просчитать. Мистика в его жизни присутствовала постольку, поскольку он сам считал нужным впускать ее — с экрана, а книг почти не читал.