Всего за 409 руб. Купить полную версию
Несмотря на то что каждому члену экипажа полагалась комната в замке, офицеры, за исключением Дорофеева и Валентина, предпочли поселиться в городе и коротали вечера в харчевне «Золотой дуб». Той самой, что не меняла облик шестьсот семьдесят четыре года, в результате чего посетители вынужденно наслаждались раннелингийскими интерьерами: тяжеленными столами из плохо выструганных досок, неудобными лавками и глиняной посудой. Но еду в «Дубе» подарали отменную, а местное пиво славилось на все дарство Кахлес. Харчевня не пустовала даже в будние дни, однако офицеров Помпилио всегда ожидали лучшие места и быстрое обслуживание.
— Если у тебя астма — иди на воздух, ипать-копошить, — посоветовал Галилей Квадрига, с наслаждением раскуривая трубку.
Над столом лениво повисло вихельное облако.
— Иди курить туда. — ИХ неопределенно махнул рукой.
— Не могу подняться с лавки, — обезоруживающе улыбнулся астролог. — Пьян.
— А вот меня ваши слова э-э… возмущают, — неожиданно произнес Мерса, откладывая двузубую вилку. — Вы сожалеете, что мессер не выпорол э-э… человека, и это безнравственно! Мы ведь не о лошади говорим.
— То есть лошадей пороть можно? — немедленно уточнил Хасина. — Это нравственно?
— Не согласен, — встрял Бабарский. — Я, к примеру, не то что лошадь, даже собаку бродячую не пнул ни разу в жизни. Хотя все они блохастые твари, а блохи разносят заразу.
— Я тоже, — добавил Бедокур. — В смысле, не зараза блохастая, а насчет собак. Бить животных — плохая примета. Это вам даже начинающая ведьма скажет.
— Собака может укусить, — промямлил Галилей, попыхивая трубкой. — Меня однажды пыталась, но я спугнул ее щепоткой свуи.
— А лошадь может лягнуть, — ляпнул алхимик и тут же укорил себя за длинный язык.
— Что, Мерса, не любишь животных? — медикус театрально покачал головой. — Не ожидал от человека столь прогрессивных взглядов. Это самый настоящий флукадрук.
— Какой же ты злой, Мерса, — тоненько хихикнул ИХ, старательно вытирая руки льняной салфеткой.
— Алхимик, ипать-копошить. — Квадрига блаженно прикрыл глаза. — Я всегда с подозрением относился к людям, которые проводят жизнь возле атаноров. Надышатся всяким, потом идеи распространяют.
И пыхнул вихельным выхлопом.
— Я люблю э-э… животных, — покраснел Мерса.
— Я видел, как Энди ел рагу, — припомнил Бедокур.
— Мерса, это безнравственно, — продолжил изгаляться Хасина. — Если ты действительно любишь животных, зачем поглощаешь их трупы? Почему тебя не тошнит?
— И ботинки кожаные таскаешь, — въедливо добавил ИХ. — А еще ремни и перчатки.
— И цапу кожаную надевал, когда холодно.
— Мерса, ты — лицемер.
— Мы обсуждали телесные наказания, — хмуро ответил Энди.
Он догадывался, что над ним подшучивают, и старательно гасил подступающее раздражение.
— Можно подумать, тебя никогда не пороли.
— Кстати, да, Мерса, ты бунтуешь просто так или тяжкие воспоминания гнетут?
— Я э-э… не бунтую.
— Уже не важно, — отмахнулся Хасина. — Тебя пороли?
— Расскажи, как это было?
— Участвовал в каком-нибудь мятеже?
— Или на мелком воровстве спалился?
— Ни на чем я не палился, — отмахнулся Энди. — А пороли меня всего один раз э-э… в молодости э-э… когда я работал учеником алхимика на Герметиконе.
— И сильно сей опыт помешал тебе в жизни, месе карабудино?
Алхимик наконец понял, что обрадованные возможностью развлечься друзья просто так не отстанут, и перешел в контратаку:
— Альваро, никак не ожидал, что ты э-э… убежденный сторонник телесных наказаний. Это разве не флукадрук?
— Когда-то я считал телесные наказания несомненным доказательством человековской дикости, но с течением времени понял, что в этом инструменте заложен определенный смысл, — важно ответил Хасина. — Тщательно и беспристрастно проанализировав доступную информацию, я убедился, что в некоторых случаях подобное воздействие необычайно эффективно. Ты, Мерса, не медикус, но наверняка слышал аксиому, что яд в разумных дозах оказывает положительный эффект. — Альваро с наигранной печалью оглядел офицеров. — Человеки несовершенны, говорю вам как сторонний и нейтральный наблюдатель, человеков следует улучшать.
— Не такой уж ты нейтральный, — громко заметил Энди, поправляя очки.
— Это еще почему?
— Давно хотел спросить: в чем цель твоих э-э… исследований? Что будет, когда твоя раса соберет достаточно сведений о человечестве?
Контратака удалась: разогретые пивом офицеры охотно переключились на новую тему и принялись забрасывать медикуса каверзными вопросами:
— Вторжение?
— Ты будешь нас вешать?
— Альваро, брат, за что?
— Хасина, я всегда был добр к тебе.
— Жалкие, жалкие человеки, — усмехнулся медикус. — Вы способны мыслить исключительно насилием.
— Ты вроде не возражал против телесных наказаний. Почему бы тебе не согласиться с массовыми убийствами?
— Вы убьете всех или оставите немного рабов?
— Чтобы кто-то возделывал для вас поля.
— Я не хочу быть рабом.
— Или вы нас съедите?
Альваро помолчал, хлебнул ароматного пива, после чего добродушно продолжил:
— Посмотрите на меня, человеки, посмотрите и убедитесь, насколько развита моя раса. Постарайтесь понять, гвини патэго, что мы образованны, умны и миролюбивы. И лишь благодаря нашей невероятной доброте вы до сих пор засоряете Вселенную своей жалкой цивилизацией.
«— Пораскинь мозгами, Мерса: человеки открыли десятки пригодных для жизни миров, но не освоили и сотой части Вселенной. Да что там сотой — миллионной! Вы ползаете по малюсенькому уголку необъятного, а пыжитесь так, словно положили в карман все существующие звезды. Вы не встретили разумных и, гвини патэго, решили, что являетесь единственным, уникальным видом. Но ведь это глупо, Мерса, ты понимаешь, что это глупо? Вселенная огромна, а значит, есть вероятность, что где-то далеко, или совсем рядом, существует иная цивилизация. Более могущественная, чем ваша, и более мудрая.
Хасина разговорился, когда мы остались в кают-компании „Амуша“. С момента нашего знакомства прошла примерно неделя, и медикус, по всей видимости, решил, что настало время поведать мне правду. Разговор Альваро начал заявлением, что не является человеком, и тут же развил мысль, объясняя, что имеет в виду. Любопытную мысль. Но поначалу, признаться, она сбила меня с толку.
— Почему же мы э-э… до сих пор никого не встретили?
— Не пришло время.
— А кто будет решать, когда оно придет?
— Разумеется, мы, месе карабудино, — гордо ответил Хасина. — Как более развитые существа. И более мудрые. Настанет день, и мы объясним человекам, что Вселенная принадлежит не только им. То есть — вам. Или просто: не принадлежит вам. Я не знаю, какую формулировку выберут наши вожди.
Знаю, знаю, следующий мой вопрос прозвучал на удивление глупо, но ты должен меня простить, Олли — я был настолько ошарашен, что попросту не знал, как правильно поддерживать столь занимательную беседу.
— Ты прибыл к нам э-э… официально?
— Нет, конечно же, — рассмеялся Альваро. — Меня доставили в Герметикон в младенческом возрасте, но доставили не просто так, а с тайной миссией. Меня отобрали из тысяч претендентов и подготовили к существованию в невыносимых условиях вашего общества.
— Э-э…
— Предвижу удивленные вопросы, поэтому расскажу подробнее. — Хасина налил себе вина.
— Полагаю, э-э… это будет э-э… познавательно, — пролепетал я, но увлеченный медикус меня не слышал.
— Сначала я не подозревал о своем предназначении, месе карабудино. В приюте, а позже у приемных родителей я рос обыкновенным мальчиком, правда, очень умным и любознательным… Мерса, тебя когда-нибудь считали умным и любознательным?
— Э-э…
— Значит, ты не поймешь. Я много читал, всегда стремился к новому, но не только этим отличался от сверстников. — На губах медикуса заиграла сентиментальная улыбка. — Иногда, разглядывая рассыпанные по ночному небу звезды, я испытывал странное щемящее чувство. Необъяснимая тоска охватывала меня в те мгновения, и мне казалось, что я потерял нечто необычайно важное, нечто дорогое. Я не сразу понял, что, глядя на звезды, я чувствовал себя чужим, что человеки не родня мне, и где-то далеко-далеко, в бескрайних просторах Пустоты, скрывается мой настоящий дом. — Хасина выдержал многозначительную паузу, во время которой сделал пару больших глотков вина. — А затем я узнал, что не могу иметь детей от ваших женщин и ко мне не прилипают пикантные недуги. Согласись, Мерса, это весомое основание считать себя не таким, как все.