Всего за 279 руб. Купить полную версию
При совместном проживании народов, даже длительном, отнюдь не все эти нюансы нивелируются общежитием. Потому что определяются они не только воспитанием в обществе, но и психофизиологией. Личность, как известно, есть наложение фенотипа на генотип.
Ментальность – это форма социопсихологической реакции на раздражитель. Оформление реакции весьма зависит от ее степени, силы. Один вздохнет, другой выругается, третий даст пощечину – это разница более в форме. А вот если у одного просто испортится настроение, а другой впадет в аффект – это уже разница в силе. Англичанин презрительно усмехнется, русский выругается, чеченец зарежет. Сила реакции определяется не только воспитанным, условленным отношением к конкретному раздражителю – но психофизиологией центральной нервной системы. Соотношением процессов возбуждения и торможения, их силой, длительностью, скоростью возникновения и затухания. И если исландцы, скажем, флегматичны, а итальянцы горячи, то их нервная система останется при них.
Культура народа неразрывна с его ментальностью, это частично взаимонакладывающиеся понятия. Одни хватаются за ножи, другие покоряются, третьи строят стену, четвертые откочевывают в безопасное место. Одни молчат и пашут, другие кричат и авралят. Конечно – ландшафт, климат, экономика, законы, но складывающийся тысячелетиями и имеющий основания на генетическом уровне характер народа, этноса, расы нельзя сбрасывать со счетов.
С замещением этноса меняется генотип. Тем самым – несколько меняется и тип «среднестатистической» центральной нервной системы. Это задает некоторые изменения в реакциях на некоторые конкретные раздражители. Любые изменения ментальности не могут не иметь последствиями некоторых изменений в культуре.
Народ создает культуру «под себя». Мощная культура ассимилирует пришельцев. Они, даже ориентируясь на ее сохранение и отождествляя себя с ней, неизбежно корректируют ее под себя.
В эволюцию культуры «первого мира» в XXI веке входит и этнический фактор. От себя не убежишь, и то, от чего бегут переселенцы, они приносят с собой.
12. Протест и контркультура. Можно приехать в другую страну с намерением во всем уподобиться аборигенам. Но если расовые отличия, национальные особенности или какая-то «инакость» иммигранта вызывают реальную или мнимую отчужденность – возникает комплекс неполноценности. Недовольство, ущемленность! Желание преодолеть, самоутвердиться! Если отличия нескрываемы и мешают стать «своим», а своим ты себя чувствуешь только в своей субэтнической группе – отличия надо подать как достоинства, моменты самоутверждения! Да, мы не такие, как вы, но это вы думаете, что вы лучше, а мы хуже – а на самом деле это мы лучше вас! Вы ставите нас в подчиненное положение, в глубине души держите за второй сорт, избегаете общаться как с равными, гордитесь своими преимуществами и достижениями? Фигу: это мы вас презираем, и у нас есть достоинства и достижения не хуже ваших.
Противопоставление субэтнических групп.
Свои районы проживания, где опасно появляться белым. Свои этнические сообщества торговцев (овощами, или вообще продуктами на рынках, или цветами, и т. д.), или уборщиков мусора, или ремесленников, куда не берут чужих, стремятся к монополии и тщательно оберегают ее. Своя мода, внутренние обычаи, «неформальная культурная автономия».
Возникают и ширятся своего рода резервации: «Мы можем ходить к вам и делать все то, что вы – но вам не советуем ходить к нам и пытаться у нас делать все то, что делаем мы».
Игра идет в одни ворота: я могу носить твою (европейскую) одежду, а могу свою (национальную) – ты ограничен своей. Я говорю на твоем и своем языке – ты только на своем.
Евро-американская культура захватила мир? Одновременно субэтнические культуры ширят свое пространство в «первом мире».
Гуманисты представляли слияние культур так: европейская втягивает в себя прочие и взаимообогащение происходит на ее базе.
Противопоставление означает: подавитесь своей культурой, мы хотим свои культуры, ваша «главность» нам обрыдла. Не приемлем.
Самый характерный пример: все более массовый переход негров западных стран из христианства в ислам. Магомета возлюбили? Да нет, элементарный акт протеста: и бог-то у вас свой, приватизированный, беленький – ну так есть другой, не хуже, не слабее, мощный и славный, и не будем мы в вере подделываться под вас, мусульмане немало в мире сделали (и вас, кстати, резали), так мы лучше отождествим себя с ними, будем ими, а вы много о себе не мните. Не столько ислам, сколько контрхристианство.
А вот такое замещение религий – это уже самое серьезное проявление культурных изменений. Со всеми настоящими и грядущими следствиями.
Культурный протест против гегемонии белой расы в странах самой этой расы.
13. Преступность. Львиную ее долю в «первом мире» дают выходцы из «третьего мира». Угоны, сумочки, кражи из автомобилей, грабежи, поножовщина. Наркотики. Можно справиться с преступностью у себя, труднее – если она едет к тебе со всего мира. За добычей. Это продолжает отсасывать силы и средства. Это накладывает ограничения по месту и времени передвижения. Это становится привычным, обычным. Эдакая борьба с мировой преступностью методом приема на дому, «амбулаторно».
14. Тенденция. Прогрессирует во всех вышеупомянутых аспектах.
Вседозволенность: распад этики
15. Цензура и табу. Цензура у нас ассоциируется с тоталитаризмом, демократия – со свободой, а свобода – с дозволенностью всего, что не несет явный вред безопасности, здоровью и благополучию индивидуума. Это отсутствие вреда отграничивает дозволенность от вседозволенности и приветствуется.
Но. Но. Что такое табу, ограничение, запрет? Дополнительные заборы и перегородки в жизни. А иначе: усложнение структуры социокультурного пространства. Что значит снять табу? Упростить структуру жизни общества. А тем самым: снизить энергетическую напряженность структуры и повысить ее энтропию. Шаг к хаосу. А хаос – это конец, распад, смешение всего, разрушение структурного порядка, гибель.
Сплошные запреты – гибель через окаменение. Снятие всех запретов – гибель через рассыпание песком. Но: запретить вообще все в принципе невозможно – разрешить вообще все в принципе возможно. (Типа: никого нельзя сделать бессмертным – но любого можно убить.)
Средневековые рамки христианской цензуры зажимали мысль и чувство и тормозили развитие. Рамки расширяли и ломали, и сравнительно либеральный XIX век явил определенное равновесие между желанием и запретом: Большой Рывок научно-технического, социального и культурного прогресса. И маятник естественным порядком пошел дальше в сторону вседозволенности.
За определенной точкой дальнейшее увеличение свобод и прав личности – деструктивно и ведет к распаду общества. Ряд нынешних свобод привел бы человека XIX века, создателя нашей цивилизации, в недоумение, шок, ужас.
Снятие табу, безвредное на первый взгляд и расширяющее права личности никому не в ущерб – может быть вредно самим своим фактом: повышением социальной энтропии, понижением социальной энергии, содержащейся в самой структуризации социума.
Любое снятие табу снижает упорядоченность системы. Высвободившаяся при этом энергия, ранее «законсервированная» в структуре, может сублимироваться в созидание (наука, культура, т. д.) – а может рассеиваться в незначимых индивидуальных актах анархизированного пространства. Ну – можно пустить сжатый гелий из баллона в дирижабль, а можно выпустить в воздух.
Цензура – это стены не только тюрьмы, но и дома, но и убежища. Превращая тюрьму в нормальное жилище, надо сносить стены осмотрительно.
16. Язык. Большинство языков содержит табуированные выражения. Их применение – акт экспрессии. Нарушить табу – это сильное действие, соответствующее сильным ощущениям.
Именно запрещенностью, неформальностью мата определяется его высокая энергетичность и многозначность, многофункциональность: выражение крайней степени и порицания, и одобрения, выражение неформальности отношений (хотя бы в конкретном случае) между говорящим и слушающим, возможность замены им любого слова в контексте (эдакий «лингвистический джокер»), самоутверждение через взлом табу, юмористический эффект от включения запретного стилистического пласта и т. д.
Снятие запрета с определенной лексики – да означает просто уничтожение запретной лексики. Слова остались – а запретных слов не осталось. Ну – такие же сочетания фонем, как в любых других словах, вот и вся свобода языка…
Мы убрали перегородку. И упростили структуру языка. И в ней нет больше сверхсильных и сверхэнергичных слов. А к сотням тысяч слов нормативного лексикона прибавилось всего-то несколько синонимов.
Мы думали, что обогатим нормативный язык. А на самом деле обеднили язык в общем. И не осталось нам больше таких слов, от которых собеседник выпучит глаза и потянется за канделябром.