К подъезду подкатила “Волга”, с ее красной крыши стекали струйки воды. Из “Волги” выскочил баскетбольного роста парень. Я сразу сообразила, что это Горчаков, К. описал его довольно точно. Мореплавание понесло тяжелую утрату, подумала я, в морской форме Горчаков был бы великолепен. “По местам стоять, с якоря сниматься!…” Впечатляющая картина. Впрочем, так он тоже неплохо выглядел, совсем неплохо. На меня он даже не взглянул.
Промчался к двери, перепрыгивая через ступеньки.
Я посмотрела на часы. Было без четверти шесть. Если ателье работает до семи, можно еще успеть…
– Такси! - закричала я.
Машина, уже тронувшаяся, послушно притормозила. Нет, всетаки это был удачный день!…
Три года спустя в Москве состоялся первый международный симпозиум по прогностическому моделированию вариаций мировых констант. На эмблеме симпозиума были изображены две пересекающиеся плоскости. Основной доклад делал Сергей Александрович Горчаков. Кира Владимировна в это время работала в Ингоре. Оттиск доклада она получила через месяц. Рассеянно полистала и отложила. В этот день она решала совсем другую задачу.
ВЛАДИМИР ГРИГОРЬЕВ Образца 1919-го
Уx, расплескалось.времечко крутой волной с пенным перекатом!
Один вал лопнул в кипения за спиной,.другой уж вздымается перед глазами еще выше и круче.
Держись, человечишка!
Но как ни держись, в одиночку мало шансов уцелеть. Шквальная ситуация. И крупная-то посудина покивает-покивает волне, глядь, а уж нырнула ко дну, с потрохами, с мощными механизмадш, со всем человеческим составом. В одиночку, поротно, а то и всем полком списывал на вечный покой девятьсот девятнадцатый год.
Пообстрелялся народ, попривык к фугасному действию и перед шрапнельным действием страх потерял. Пулемет “максим”, пулемет “гочкис” - въехали в горницы, встали в красных углах под образами, укрылись холстинами домоткаными. Чуть что - дулом в окошко, суйся, кому охота пришла. А пуля не остановит, так, ах, пуля дура, а штык молодец!
Такое вот настроение.
Что делать, кому богу душу дарить охота? Инстинкт самосохранения. Выживает, как говорится, сильнейший. А кто сильнейший?
Винт при себе, вот ты и сильнейший в радиусе прицельного огня.
Да и так не всегда. Случится, так и организованная вооруженность не унесет от злой беды.
Вот они, пятьсот мужиков, один к одному, трехлинейка при. каждом, бомба на кожаном ремне болтается, и командир парень что надо, лихой, глаз острый, и своему и чужому диагноз в секунду поставит, да толку-то? С противной стороны штыков раза в три поболе, на каждый по сотне зарядов, и кухня дымит, вон на лесочке похлебкой-то как несет, зажмуришься. А тут вот пятьсот желудков, молодых, звериных, и трое суток уж чистых, как душа ангала-хранителя. Защитись-ка!
Пятьсот горластых, крепких на руку, скорых на слово, с якорями на запястьях, с русалкой под тельником - мать честная, не шути, балтийские морячки, серьезный народ, и в душе каждого, над желудочной пустотой, как в топке, ревет одно пламя: - Вихри враждебные!…
Нет, не до шуток нынче. Пятьсот - много, а было-то две тысячи штыков, да сабли прибавь, где они? Ржавеют в сырой земле.
Пали товарищи на прорыве к новой жизни, остались в жнивье, по болотам, в лесах, на полустанках.
Теперь и оставшимся черед пришел. Колчак с трех сторон, а с четвертой - болото, ложкой не расхлебаешь, поштучно на кочках перебьют с аэропланного полета.
Велика, как говорится, Сибирь, а ходу нет, хоть тайга за спиной.
Встало проклятое болото поперек спешного отступления, как кость посреди горла.
Отрыли моряки поясные окопчики, погрузились в землю, ждут.
Вечер на землю пал, звезду наверху вынесло; минует осенняя ночка, а поутру и решится судьба балтийского полка. Плеснут русалки на матросской груди в последний раз вдали от родной стихии и камнем пойдут на дно.
Ясно.
Без боя швартоваться на вечный причал, однако, никто не собирается. Такого в помине нет.
Характер не позволяет. Последний запас - пять сбереженных залпов, гранаты в ход, потом в штыковую на “ура” - иначе никак.
Вечерняя полутень все гуще наливается синевой, одна за другой прибывают звезды на небесном куполе, чистенькие - заслуженным отдыхом веет с далеких созвездий.
– Хороша погода, - сожалея, вздохнул матрос Федька Чиж со дна окопа. Он устроился на бушлате, заложив руки под голову, считал звезды. Других занятий не предвиделось.
– Погода хороша, климат плох, - мрачно отозвался комендор Афанасий Власов, - пора летняя, а тут лист уж сжелтел.
Широты узки.
– Перемени климат, Фоня! - крикнул вдоль траншеи наводящий Петька Конев. - Момент подходящий. Потом поздно будет.
– Да, климат, - сказал Чиж. - Плавал я по Средиземному, вот климат. Вечнозеленая растительность. При социализме, слышал я, братцы, на весь мир распространится.
– Ну, братишка, тропики нам в деревне ни к чему, - резонно возразил комендор Афанасий и хотел было развивать этот тезис, по тут загремели выстрелы, сначала ружейные, потом очередь за очередью из пулемета. Народ в цепи поутих.
– Балуют холуи. Патронов девать некуда, - с чувством высказался Федька Чиж и поднялся, чтобы осмотреться.
– Диаволиада, - озадаченно сказал Чиж, насмотревшись вдоволь, - какой-то тип бродит. По нему бьют. А ну, посмотри еще кто, может, мерещится.
Люди зашевелились, многим хотелось посмотреть, как человек гуляет под пулями.
Действительно, неподалеку от окопов какой-то человек петлял взад-вперед, нагибался, приседал и шарил в траве руками, будто делал зарядку или собирал землянику. Иногда он выпрямлялся и неторопливо вглядывался туда, откуда хлестал пулемет. Поиски окончились, видно, успешно.
“И-о-хо-хо!” - крикнул он гортанно, вынул из травы какой-то предмет, подбросил его и ловко поймал на лету, после чего еще раз огляделся и пошел прямо к матросам. Пулемет, замолчавший было на перезарядку, затарахтел что было мочи, но человек маршировал задом к нему, не оглядываясь, точно имел бронированный затылок.
Был он долговяз, но не сутул, одет легко, вроде бы во френч, в движениях точен и свободен.
Он как бы примеривался прыгнуть в окоп, но, может быть, рассчитывал и повернуть, а, возможно, Мoг запросто раствориться в воздухе, рассосаться. Предполагать можно было всякое, но в последнем случае все стало бы на свои места - видение, и точка!
– Летучий Голландец, мать честная! - хрипло сказал командор Афанасий и перекрестился.
– Интеллигент, так его растак, - пробормотал Чиж, не отрывая глаз от видения, и тоже перекрестился. Незнакомец замер прямо напротив Федьки и внимательным взглядом изучал матроса.
– Давай сюда, браток, - осмелев, предложил Федька, подвинулся, и “видение” одним легким прыжком оказалось в окопе. Тогда матросы, кто стоял близко, бросились к перебежчику, чтобы увидеть его в окопе лично.
– Большевики? - спросил неизвестный, бесцеремонным взглядом ощупывая людей, точно пришел сюда вербовать самых дюжих и выносливых.
– Большевики, кадеты, сам кто таков? - дерзко крикнул со своего места Петька Конев. - Докладывай!
– Не из тех, не из этих, если быть точным, - корректно ответил пришелец.
– Цыпленок жареный, значит, - раскаляясь, жарко выдохнул Конев.
– Задний ход, мясорубка тульская, - властно осадил комендор Афанасий. - Не у попа на исповеди. Гражданин, - строго спросил комендор перебежчика, - с какой целью прибыли?
– Требуется отряд красных,и всех резанул неуместный глагол “требуется”, как из газетного объявления. - Судя по всему, он окружен, а мне такой и нужен.
– Судя по всему? - Комендор значительно выгнул бровь и оглянулся в темноту на товарищей. - Это так, граждане военные моряки?
В цепи молчали.
– А что собирали в траве?
– Прибор искал. Уронил здесь прибор.
Шестым чувством комендор понял, что лучше уж не трогать ему этого прибора и прекратить допрос.
– В.от что, - посомневавшись, сказал он. - Чиж, проводи-ка задержанного в штаб. Доложи.
И двое, балтийский матрос Федор Чиж и совершенно неизвестный и подозрительный человек, растворились в темноте, завершив тем странную сцену. И тогда по окопам зацвели махорочные огоньки, зашумел разговор.
– Вот как на войне бывает,говорил комендор Афанасий. - Одному и осколка малого довольно, другому и кинжальный огонь нипочем.
Ночь полегла всей своей погожей, легкой тяжестью на землю.
Она опустилась с вязкими ароматами, незябкая, поначалу прохладная, выпустила над горизонтом серп месяца, чтобы замедлить биение сердца человеческого, дать покой живому.
Действие ночи не проникло, однако, внутрь командирского блиндажа, хоть и защищал его всего один накат. В клубах едкого дыма махорки, под чадной керосиновой лампой командный состав, видно, уже не первый час колдовал над картой, глотая горячий чай без сахара.
– В ночной бой они не пойдут, - назидательно, будто обращаясь к непосредственному противнику, говорил командир полка, латыш Оамер. - Потерь больше. Выгоднее с утра.