Всего за 25 руб. Купить полную версию
В краткой справке о Пирошникове, мгновенно появившейся в Википедии, было сказано, что он «был известен в молодости психологическими опытами, затем отошел от занятий парапсихологией и занялся книжным бизнесом».
Последствия не заставили себя ждать.
Первыми прибыли строители с инструментами, козлами, банками с краской и упаковками кафельной плитки. Все как на подбор были таджиками, а бригадиром у них был молдаванин Гуцэ. Он единственный, хотя и с трудом, говорил по-русски. Гуцэ объяснялся с таджиками матом. Мат они понимали.
Строителей привез на автобусе Геннадий и тут же, сдав их Пирошникову, уехал в магазин покупать сантехнику.
Телевидение опоздало всего на полчаса и тоже расположилось в холле, разметав по полу провода, поставив две камеры и подвесив микрофоны. По-видимому, предполагалось снять не просто репортаж, а нечто в жанре реалити-шоу. Возглавляла группу решительная молодая дама, редактор, по имени Жанна.
Свободные от дел служащие оставшихся в бизнес-центре офисов образовали амфитеатр, расположившись на ступеньках первого лестничного пролета и подстелив газеты. Сила тяготения сплотила их ряды, завалив всех на правый бок.
В качестве статистов на сцене находились Софья Михайловна и старик Залман с тем же плакатом.
В обеденный перерыв забежала Серафима накормить Пирошникова обедом. Камеры ее чрезвычайно смущали, зато прораб Гуцэ получил указания, где ставить газовую плиту и умывальник.
После ухода Серафимы жизнь в каморке Пирошникова замерла, он демонстративно читал книгу, развалившись в кресле, а таджики начали долбить кафельный пол для прокладки труб.
– Может быть, вы нам что-нибудь почитаете? Стихи, прозу? Или споете? – обратилась к Пирошникову Жанна.
– Ага. И дом встанет вверх тормашками! – откликнулся Пирошников весело.
Он не знал еще, как следует себя вести. Не обращать внимания, отвергать все предложения или же стебаться от души. Свободу выбора ограничивали мысли о возможных последствиях. Он хорошо помнил «силлаботоническую» подвижку. Так что ответ Жанне был лишь отчасти шутливым. Все могло случиться. Однако она восприяла эту возможность с восторгом.
– Это было бы прекрасно! – воскликнула Жанна.
С таким же энтузиазмом она взялась бы снимать репортаж из эпицентра атомного взрыва.
Пирошников вновь испытал раздражение. Он взял в руки гитару, на что начавшая скучать публика на лестнице отозвалась аплодисментами.
Звукооператор молниеносно прицепил к рубашке Пирошникова микрофон-петличку.
– Прекратить ремонт! – скомандовала Жанна молдаванину.
– Кончай нах! – дал он отмашку таджикам.
Те мигом прекратили работу и уселись вдоль стены на пол, превратившись в зрителей.
Пирошников, словно нехотя, перебирал струны. Вид этого вестибюля с косо стоящими камерами, наклоненным полом, проводами, отрезками фановых труб, сваленных у турникета, со стеною из книжных пачек, напомнил ему старую песню популярной группы, и он запел:
Лестница взорвалась аплодисментами. Песня была настолько кстати, что казалась специально написанной для этого случая. Впрочем, второго куплета Пирошников не помнил, а потому принялся импровизировать:
Раздалось два-три неуверенных хлопка. Публика почуяла неладное, она угадала пародию, невольно сорвавшуюся с губ артиста, и пародии этой не приняла. Слишком наглядна была здесь эта плоскость с переменным углом, чтобы ее пародировать.
Жанне, однако, песня понравилась, хотя автора она не угадала, Пирошникову пришлось объяснять, что это шутка, и это испортило ему настроение – он отложил гитару.
– У меня час отдыха, – объявил он и отвернулся от камер. Таджики, похватав молотки и отбойники, снова принялись производить шум. Публика начала рассасываться, но телевидение и не думало сворачивать провода. Теперь Жанна интервьюировала Ларису Павловну, которая вынуждена была срочно поменять точку зрения на Пирошникова, что ей блестяще удалось, а потому наш герой предстал в ее мемуарах «юношей бледным со взором горящим», ищущим смысл бытия, а вовсе не алкоголиком, каким был еще вчера.
И тут перед турникетом возник настоящий юноша восемнадцати-девятнадцати лет с длинными и прямыми белыми волосами, свисающими из-под вязаной шапочки.
Глаза юноша имел голубые, а взгляд выдавал наивность на грани идиотизма. И еще – губы его были неестественно красны, будто накрашены.
«Юноша бледный со взором горящим… – вспомнилось Пирошникову. – Гей, похоже».
– Мне нужен Владимир Пирошников, – проговорил он, отвечая на немой вопрос Ларисы Павловны.
– По какому делу? – нелюбезно спросила та.
– Пустите молодого человека, – распорядился Пирошников, не дождавшись ответа юноши.
Ларису Павловну перекосило от такой вольности, но она сдержалась, помня о телевидении, которое уже устремило камеры на эту сцену.
Юноша миновал турникет и приблизился к Пирошникову.
– Что вам угодно? – спросил тот.
– Меня зовут Август, – сказал юноша тихо.
«Очень приятно. Январь», – мысленно проговорил Пирошников, но вслух произнес:
– Я Пирошников. Слушаю…
– Я хочу учиться у вас.
– Вот как? Чему же?
– Силлаботоническим практикам.
«Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется», – продолжил мысленный комментарий Пирошников.
– Но я не обучаю этому, – сказал он.
– Я заплачу, – умоляюще проговорил Август.
– Стоп, мотор! – раздался крик Жанны.
Она подскочила к Пирошникову и затараторила:
– Чудесная сцена, чудесная! Владимир Николаевич, ну давайте! Давайте сымпровизируем! Коллективная медитация. Как там у вас? Мо-кузэй, да? Чудесная будет концовка!
– Вы уверены? – спросил Пирошников.
Он почувствовал злость и внезапный кураж, типа «море по колено».
– О'кей, – сказал он и захлопал в ладоши. – Слушать всем! Настроиться! Гуцэ, поднимай своих!
Молдаванин поднял таджиков с пола, выстроил их в два ряда.
– Так, хор есть. Солист тоже. Слушать внимательно. Я пою блюз, сопровождая его магическим заклинанием, которое произносим хором, на выдохе… Мо-ооо! Кузэй! Понятно?
Таджики закивали, как ни странно.
– Они знают, – махнул на них рукой Гуцэ. – Они это часто поют.
В этот момент в бизнес-центр с улицы протиснулся Геннадий, обнимавший обеими руками большой белый унитаз. Он бочком прошел турникет и остановился, с недоумением наблюдая за мыльной оперой.
– Внимание! – воскликнул Пирошников и, взяв в руки гитару, ударил по струнам.
Август глядел на Пирошникова широко раскрытыми глазами, как Лазарь на Иисуса. Жанна беззвучно дирижировала операторами, показывая, куда направить камеру. Таджики были неподвижны.
Пирошников замолчал и после короткой паузы начал тихо и грозно:
– Моо-ооооо… Таджики подхватили:
– Моооооооо…
И, не дожидась Пирошникова, невероятно высокими голосами выкрикнули хором в экстазе:
– Кузэй!!!
– Кузэй! – повторили Пирошников и Август.
И вот тут тряхнуло изрядно. Судорога прошла по дому – краткая, но очень сильная, будто дом испытал оргазм. Он вздрогнул всем телом так, что упало на пол все, что стояло в вестибюле – люди, камеры, шкаф в интерьере каморки и, конечно, Геннадий с унитазом, который ударился о каменный пол вестибюля и раскололся на куски. Лишь книжная стенка чудом не развалилась да старый моряк Залман, привыкший к штормам, удержался на ногах.