А когда стемнело, из пещеры вылетел дракон, ужасный с виду, со многими изрыгающими огонь жуткими бараньими головами и жестким колючим хвостом. Он лег у родника, бившего из горы, чтобы отравить воду. Герой вступил с ним в бой, но дракон вдруг поднялся с земли и повис в воздухе как грозное облако. Сражение продолжалось в небе, и оно стало черно-красным. Раздавались звуки, подобные раскатам грома, и сверкали искры, похожие на молнии во время грозы. Но, не боясь ни огня, ни дыма, Уастарджа поднимал свой волшебный меч и рубил аждаха со всей силой. Одна за другой падали отвратительные головы дракона, несмотря на то, что он громко шипел и изрыгал огонь. Его кровь текла по земле потоками, река Койсу наполнилась до самых берегов, как весной во время таяния снегов. Люди в долинах дрожали от смертельного страха. И, наконец, аждаха со страшным рычанием рухнул замертво на землю. Уставший от борьбы Уастарджа остановился на своем белом коне около сраженного чудовища и вытер со лба пот. Тут он услышал, как на дереве, на кривых ветках которого сохранилось еще несколько листочков, щебетали птицы, и он понял, о чем они говорили. Они сказали: „Если герой искупается в крови дракона, то станет неуязвимым“. Уастарджа спрыгнул быстро с коня и глубоко окунулся в дымящуюся кровь дракона. Она текла черно-красным рвущимся потоком и чуть не унесла его в долину. От крови кожа героя стала упругой и прочной, как сталь, кроме одного маленького места, которое осталось сухим из-за листика, упавшего с дерева на его спину. И этот маленький, увядший листик стал позднее причиной горя и большой беды».
«А я знаю, знаю! — закричал я оживленно.— Однажды герой рассказал какой-то женщине о своей тайне, и она выдала ее его врагам, которые затем легко справились с ним. Стрела попала прямо в уязвимое место. Женщины не умеют хранить тайны».
Рамазан засмеялся. «Запомни, сынок, на будущее и смотри, не забывай об этом!» — сказал он. А я воскликнул: «Да, но как это было на самом деле?! Расскажи мне еще раз, чтобы я лучше запомнил!» — «Да ты и сам уже все знаешь,— сказал Рамазан.— Это долгая история, а мы уже почти дома».
Огни Чоха горели перед нами в темноте, как глаза многоголового аждаха. Ах, я с таким трудом возвращался в действительность, так как под шум ветра и рассказы Рамазана я ехал, погруженный в мечты о прошлом, и мог бы еще долго двигаться так сквозь ночь. Но вот уже и наш дом. Я слез с коня, находясь еще в сказочном сне и грустный оттого, что еще не очень скоро удастся мне уговорить Рамазана рассказать подробнее о нартах.
Книга вторая Мир гор
К концу осени, когда земля, выполнив обещание, вознаграждала тружеников земли своими щедрыми дарами, когда заканчивались полевые работы и весь урожай находился уже в амбарах, время, казалось, начинало замедлять свой ход, как бы задерживаясь между бездействующими, праздными пальцами людей. И вот тогда наступала пора гвая — коллективного труда. Это были дела, не требующие спешки, как, например, чесание шерсти, отделение кукурузных зерен от початков. На большой террасе или в амбаре собирались молодые люди, богатые и бедные, хозяева и слуги. Здесь пели и танцевали, а по кругу шли фрукты и сладости. Певцы исполняли старинные песни, молодежь подпевала им хором. Это продолжалось до глубокой ночи. (См. акварель ‹…›.)
А когда наступала зима, то она приносила с собой другой, более торжественный гвай, который проходил в просторном закрытом помещении, что создавало впечатление большей близости собравшихся здесь людей. Это происходило тогда, когда в одном из домов по торжественному поводу шили для брата или жениха шубу (тулуп), если расшивали свадебные наряды для невесты отделками по старинным образцам или драгоценными камнями и золотыми пластинками. Руководил всеми этими работами портной Саду, ум и мастерство которого снискали ему большое уважение.
Все это происходило следующим образом. В большом зале, где в камине потрескивали дрова, на коврах лежали валики и подушки, на которых сидели девушки. Они пели и шутили, а их пальцы при этом ловко и без устали работали. На некотором расстоянии от девушек сидели и стояли парни, наблюдая за искусными рукодельницами, и курили свои изящные серебряные трубки. На низком столике, рядом с камином, стоял кувшин с бузой, лежали блюда с орехами и печеньем. Каждый мог пить и есть, сколько хотел. Все предметы вокруг, изготовленные руками местных умельцев, были хорошо знакомы и близки присутствующим. Здесь находились такие же лампады из бронзы и глины, какие находят в греческих и римских захоронениях, кувшины, кинжалы, огнестрельное оружие, женские украшения, набитые овечьей шерстью подушки, ковры на полу и на стенах, а также парчовые одеяла на случай приезда почетных гостей.
На гвай молодежь собиралась не только для выполнения какой-то определенной работы. Здесь присутствовало и другое не менее важное обстоятельство. Это подтверждали и изящные изысканные наряды девушек, которые старались в этот день особенно хорошо выглядеть. Вечера гвая представляли собой особые мероприятия в жизни общины, так как только тут, на досуге, парни и девушки могли поближе присмотреться друг к другу. Собственно говоря, именно здесь каждый делал свой выбор, и все это понимали. Какое-то ощущение внутренней взволнованности присутствовало в помещении, что-то значительное и многообещающее, более приятное, чем само исполнение мечты: встреча и ухаживание.
Важно было и то, что только здесь могли собраться вместе все молодые женщины и девушки, которых обычно можно было увидеть лишь мельком. А у юношей появлялась возможность пообщаться с ними, хотя бы на расстоянии, так как в своем привычном женском окружении каждая из них вела себя более свободно и естественно. По спокойным работающим рукам, ловким и старательным движениям пальцев можно было судить и о душевных качествах, и о чертах характера девушек. С наступлением темноты все парни с нетерпением устремлялись в один из ярко освещенных домов, откуда слышались музыка и смех. Но мысленно они были уже {31} там, на гвай. «Мои глаза будут наслаждаться красотою роз, как пчёлы, они будут летать от цветка к цветку»,— думал про себя один, и: «Я буду смотреть, но не касаясь руками, и может быть разговаривать с нею, а во время танца летящий подол ее платья снова коснется моего колена»,— думал другой.
Очень важной составной частью гвая была музыка. Кто-то приносил чунгур * {32} и пел под его аккомпанемент хорошо всем знакомые шутливые куплеты, на них, в свою очередь, отвечали девушки. Время от времени кто-то тут же сочинял новую частушку, которая, как метко пущенная стрела, достигала своей цели. Все новое быстро подхватывалось и запоминалось наизусть. Затем были танцы, устав от которых, публика любила послушать Галбаца, известного певца, чье имя означало «гривастый волк», то есть лев. «Где наш лев?» — кричали мужчины и просили его петь так, чтобы горы откликнулись громким, раскатистым эхом. Галбац действительно обладал мощным, неистощимым голосом, басом. Свое пение он сопровождал сильными, выразительными жестами, держа в руках бубен, который он то приводил в легкое движение, то сильно бил в него, в зависимости от значимости исполняемого текста, что приводило слушающих в неописуемый восторг. Другой музыкант сопровождал его пение игрой на чунгуре. Все любили слушать старинные баллады, так как они заставляли сердца сильнее биться и вызывали румянец на щеках робких, невинных девушек, так что взгляды юношей становились смелее и, казалось, для них приоткрывались запретные врата.
Когда стихали одобрительные возгласы, Галбац резко ударял в бубен и обращался к присутствующим:
«Слушайте меня, мужчины и женщины, говорливые девушки и нетерпеливые юноши, так как я хочу спеть вам о знаменитом Хаджи-Мурате * {33}. Кто не знает Хаджи-Мурата, гордость наших гор? Того, кто был прекрасен и в жизни, и в смерти? Того, чью славу песня доносит до самых далеких гор и долин?
Знаете ли вы, как однажды ему удалось вырваться из рук врагов и расстроить их планы? А произошло это тогда, когда он был наибом Аварии и еще верил, что сможет жить в дружбе с русскими. Русским наместником в Темир-Хан-Шуре был тогда Ахмед-хан, приказавший Хаджи-Мурату прислать ему с каждого подворья по вьючному животному, доверху груженному дровами. Хаджи-Мурат был озадачен. „Как же смогут аварцы выполнить такой приказ? Ведь у нас одни голые скалы с крошечными полями и лугами, поросшими низкой травой. Вряд ли и с нижних лесистых склонов гор нам удастся добыть достаточное количество дров даже для себя“.
В ответном послании он написал, что при всем желании он не сможет выполнить приказ из-за бедности его края лесами.