Открытие принадлежало папаше Ла Сериз, хромому оборванцу, квартировавшему под ближайшим мостом, как сам он не без высокопарности заявил, когда раньше других пришел со
своим сообщением в префектуру.
Пока он ожидал приема, их явилось еще трое – разношерстная публика, но все такие же оборванцы, как и папаша Ла Сериз, типы, которых не встретишь нигде, кроме как на
парижских набережных.
– Я первый пришел, правда ведь, комиссар?.. Полчаса тут сижу… Их еще и не было… Так что награда мне причитается…
– Что еще за награда?
– А что, разве не дают награды?
Где же справедливость? Папаша Ла Сериз был искренне возмущен.
– Как же так? За сбежавшую собачонку и то награду дают. А тут человек хочет показать, где жил этот несчастный, которого убили…
– Ладно, сообразим для тебя что нибудь, если дело будет того стоить.
И они начали спорить и торговаться: сто франков… пятьдесят… Сошлись на двадцати. Его взяли с собой. И вот они стоят перед побеленным известью двухэтажным домиком с
закрытыми ставнями.
– Я его здесь почти что каждое утро видел. Придет и сядет с удочкой вон там, как раз где буксир… Тут и завязалось наше знакомство… Поначалу дела шли у него неважно. Но я
ему помог: объяснял, давал советы. И славных же брал он потом плотичек, и можно сказать – на голый крючок! С моей помощью, конечно… В одиннадцать часов смотает, бывало,
лески, свяжет удочки и отправляется домой… Так я и узнал, где он живет…
Мегрэ позвонил – на всякий случай, – и внутри дома гулко отозвался дребезжащий старенький звонок. Люка взялся за отмычки, и через минуту дверь была открыта.
– Я тут буду, неподалеку, – сказал папаша Ла Сериз, – в случае чего, вы меня позовите.
В первый момент им стало даже как то не по себе: из дома на них пахнуло запустением, а между тем там слышался какой то странный шорох. Не сразу можно было сообразить,
что это летают в своих вольерах канарейки.
Вольеры стояли в двух комнатах нижнего этажа, сами же комнаты казались голыми, нежилыми, потому что, кроме клеток для птиц, ничего другого в них почти не было.
Голоса громко звучали в пустом помещении. Мегрэ и Люка ходили по комнатам, открывали двери, создавая неожиданные сквозняки, от которых в комнате, выходившей окнами на
улицу, вздувались единственные во всем доме оконные занавески.
Сколько лет эти стены не оклеивались заново? Бумажные обои совершенно выцвели, и на них темными пятнами обозначались силуэты всевозможной мебели, стоявшей здесь в разное
время, – следы, оставленные всеми, кто прежде жил в этих комнатах.
Люка с удивлением смотрел на комиссара, который раньше, чем приняться за дело, налил канарейкам свежей воды и насыпал в кормушки мелкого и блестящего желтого семени.
– Понимаешь, старина, здесь он по крайней мере мог побыть в тишине…
У одного из окон стояло плетеное ивовое кресло старинного фасона, был также стол, два – три разномастных стула и на полках – целая коллекция исторических и
приключенческих романов.
В нижнем этаже помещалась металлическая кровать, застланная роскошным пуховым одеялом красного атласа, отливавшего на свету всеми цветами радуги – мечта какой нибудь
богатой крестьянки.
– Он здесь, пожалуй, не очень то веселился, как по вашему, начальник?
Кухня. Тарелки, стаканы, сковородка. Мегрэ принюхался: от сковородки пахло рыбой. В мусорном ящике, который не опорожнялся, наверно, несколько дней, лежали рыбьи кости и
чешуя. В нише был аккуратно расставлен набор удочек.
– Вы не находите, что это забавно придумано, а?
Как видно, Трамбле понимал счастье по своему.