– Тихо. Твой брат это неспроста затеял. Не будем ему мешать.
Игорь дернулся, но солдаты держали его крепко.
Спрут упал на Геннадия и тут же взмыл, плотно держа того в щупальцах. Человек был туго стянут, не пошевелиться. Васнецов успел разглядеть его лицо – спокойное, даже отрешенное. Только уголки губ слегка приподняты.
Улыбка.
В глубине комнаты ожила рация:
– Шатун-три, Шатун-три! Я Берлога, я Берлога. Как слышишь меня, как слышишь? Прием.
Майор Васнецов бросился к ней:
– Я Шатун-три, я Шатун-три. Слышу хорошо, хорошо слышу. Прием.
– Что у вас? Почему заработал передатчик?
– Заработал?
– Еще как, Шатун-три. Ты засадил его матке? Можем пускать «Марусю»?
Васнецов повернулся к Игорю, которого все еще прижимали к стене:
– Глыба у тебя брат. Грандиозный человек.
И сказал в рацию:
– Так точно, Берлога, мы нашли другой способ.
Он выглянул в окно – там спрут уносил Геннадия к самой матке; они уже почти потерялись на фоне ее огромного тела.
Васнецов снова поднес переговорное устройство к губам:
– Так что, Берлога, так точно – запускайте «Марусю», запускайте.
– Не обманешь, Шатун?
Васнецов вздохнул и, стараясь не смотреть на Игоря, ответил:
– Не обману, Берлога. На этот раз все точно.
– Молодец, майор, молодец! Теперь-то мы дадим им прикурить! Держитесь, гады. Все, Шатун, жди посылочку.
В рации затрещало, потом голос в рации сменился:
– Шатун-три, молодец. Если получится, представлю тебя к награде…
Голос человека пресекся, но он пересилил себя и закончил:
– Понимаю, что пустое, по нынешним временам, но ты заслужил. Давай, сынок, с Богом.
– Спасибо. – Васнецов все так же избегал смотреть Игорю в глаза. – До связи, Берлога.
– Отпустите его, – сказал майор бойцам. – Все уже.
Игорь сполз по стене. Он хотел что-нибудь сказать, накричать на военных, обложить их матом, разбить морды.
Но слов не находилось. И сил тоже.
Ещенко посмотрел на часы на руках:
– Шесть минут до подлета, командир.
Майор тяжело прошелся по комнате, потом подошел к Игорю, присел перед ним.
– Брат у тебя – настоящий человек. Ты понял, что он сделал?
Игорь помотал головой; слов по-прежнему не находилось.
– Не знаю, как он на это решился, но однозначно – кремень мужик. Кто бы мог подумать, что инопланетяне, похоже, не различают, где беременная женщина, а где просто пузатый мужик. По крайней мере, на этот раз не различили. Теперь он доставит передатчик прямо на матку.
Игорь промолчал. Васнецов продолжил оправдываться:
– Твой брат как мужчина поступил – это был единственный выход, и он его использовал. Ты пойми, у них таких кораблей всего сотни три осталось, и подкреплений мы пока не видели. Поэтому каждый уничтоженный корабль – это шаг к победе… Хотя, наверное, сейчас это глупо звучит. На твоем-то месте.
Игорь вяло кивнул и промямлил:
– Геля всегда был такой… Упрямый. Как баран. Мы с ним однажды в поход пошли – так он десять часов шел, пока не нашел место для привала, которое ему понравилось. Мы с ног валились все, а он шел и шел. И нашел. Понимаешь?
Майор не ответил, просто похлопал Игоря по плечу.
У окна снова оживился Ещенко:
– Кажется, летит!
Самой ракеты они не увидели, просто «танец» инопланетного корабля стал совсем дерганым, превратился из вальса в сумасшедшую джигу. С одного конца отделилась тучка маленьких существ.
– Завесу пытаются поставить, – прокомментировал рядовой Голиков.
– Хрена им лысого, а не завесу, – отозвался Ещенко. – Не успеют.
Не успели.
Матка инопланетян резко вздрогнула всем огромным телом, и до людей долетел отзвук взрыва. Корабль быстро-быстро окутался дымом, взвесью из ошметков плоти, капельками огня. Еще мгновение – и плотное облако стало распадаться на мелкие островки. Они падали к земле, полыхая, оставляя длинные хвосты дыма и огня.
Нещадно завоняло мерзким запахом обуглившегося тела.
Куски инопланетного корабля падали на опустевший город, шмякались на асфальт, ломали деревья, бились в дома, обдавая их огнем. Небо быстро очищалось от дыма.
Снова стало светло. Если бы не гарь, вонь и разбросанные то тут, то там кучи обгоревшей плоти, можно было бы подумать, что ничего и не было.
Затрещала рация:
– Шатун-три, Шатун-три. Есть попадание? Отвечай – есть попадание?
– Так точно, – отрапортовал майор, – есть попадание! Расщелкали орешек подчистую. Только крошки остались!
– Так держать, Шатун-три. Ждем новых наводок. Отбой.
– Отбой.
Игорь оторвался от созерцания догорающих кусков инопланетного корабля и сказал майору, не сдерживая сарказма:
– Это где ж можно найти столько настоящих людей, как мой брат, которые решатся пожертвовать собой?
Майор Васнецов провел ладонью по коротко стриженному подзатылку, потом повернулся и сказал, четко выговаривая каждое слово:
– Не знаю. Но у меня есть задача, и я буду ее выполнять. Потому что, чем лучше я ее выполню, тем меньше этих инопланетных сук останется. И мне, я тебе честно скажу, не очень-то важно, как я этого добьюсь. Надо будет – сам туда полезу с передатчиком. Уяснил?
Игорь кивнул.
Майор кивнул своим:
– Пошли, бойцы.
Солдаты прошли мимо Игоря тихо, не смотря ему в глаза.
Васнецов шел замыкающим. Он остановился в дверях и, глядя твердо, без дрожи, сказал:
– А брат у тебя – настоящий человек. Не то что ты.
Он махнул рукой и вышел.
Игорь долго сидел в квартире. Стемнело, затрещали цикады. Игорь так и не встал с кресла. Лишь утром, когда уже рассвело, он прошелся по квартире, нашел тетрадь и ручку и засел на кухне.
Геля погиб, погиб не зря, но глупо. Должен быть другой способ.
Обязательно должен быть.
Алекс де Клемешье НА ИВАЕВСКОЙ ВЫСОТЕ
Лейтенант был лопоух и чрезвычайно стеснялся этого. Под неотрывным взглядом сидящего напротив, через стол, деда Ильи он краснел лицом, суровел тонкими губами и принимался еще громче стучать пальцами по клавиатуре ноута. А дед Илья, может, и глядел на уши лейтенанта, но самих ушей не примечал, а думал примерно так, что вот, мол, сидит Гринька Колобоков, который Захара Колобокова правнук; что уехал этот Гринька в город, и выучился на милиционера, и два года проработал в Томске участковым, а теперь – вот, армейский командир. Может, их, милиционеров, всех сразу мобилизовали, а может, он и добровольцем пошел. Дед Илья, оглаживая кучерявую «боярскую» бороду, пытался припомнить, каким пацаненком рос нынешний лейтенант Колобоков, но вспоминалось только, что был Гринька дюже терпеливым. Другие дети, к примеру, рассадят коленку и ревут, а этот зубы стиснет – и молчит. «Уж такой терпеливый, что даже бабу перетерпит!» – подумал дед Илья и шумно, во всю саженную грудь, вздохнул. Привлеченный вздохом, лейтенант поднял голову.
– Так, стало быть, все? – строго спросил Колобоков и пуще прежнего застеснялся: во-первых, своего бывшего односельчанина он крепко уважал и даже побаивался, и собственный строгий тон вдруг показался неуместным; во-вторых, Григорий, целый вечер общаясь со стариком, так и не смог выбрать, как же его называть – по имени-отчеству, официально, или дедом Ильей, как в детстве, или дядькой Ильей, как, например, отец и старшие братья. Он уж раз десять примерялся то на «вы», то на «ты», сбивался и сердился. Прокашлялся, начал заново: – Точно, говорю, все эвакуировались?
– Врать буду? – удивившись бровями, откликнулся дед.
Теперь уже лейтенант молча и неотрывно смотрел – наверное, по милицейской привычке, и могучие плечи старика под таким взглядом увядали, скукоживались. «Вот ведь, холера задери! – с тоскою думал дед Илья. – Любую бабу перетерпит! Иная баба, она куда терпеливее мужика быват, а уж этот Гринька!.. Ох уж этот Гринька…»
– Ну, считай… – Чтобы хоть как-то укрыться, выйти из-под взгляда, дед принялся загибать мясистые пальцы. – Фроловы третьеводни все съехали, Лузгины тогда же. Почитай, как загрохотало – так и собрались. Колобоковы – не твои Колобоковы, а которы у ручья, – те сперва скот перевезли, потом вещи, потом уж и сами подались. Как скот перевозили – это же смех один! Лошаденки-то их к кузову машинному привычные, их кажное лето на дальни покосы отправляли, а вот корова с овцами – это, я тебе доложу, водевиль!.. кхм…
– Дед Илья, – тихонько перебил лейтенант, – я ведь не про них. Эти у меня все тут отмечены. – Он постучал ногтем по ноуту. – Кто, когда и даже куда. Последних, сам знаешь, мои же ребята и перевозили. Кто совсем без родственников, без пристанища – те пока в лагере под Томском. Завтра-послезавтра эвакуация дальше двинется, на север. И никого здесь не останется, понимаешь? Совсем никого! Машина, на которой я приехал, она ведь последняя! Больше рейсов не будет. А у меня тут, в компьютере, еще один человек числится.