— Что вы с ней сделали?
Граф Олаф будто не слышал и продолжал как ни в чем не бывало:
— Но опять-таки чего только не увидишь странного. Бот, например, если вы оба выйдете со мной во двор, мы все увидим кое-что не вполне обычное.
Дети, не говоря ни слова, последовали за Графом Олафом и, пройдя через весь дом, вышли в заднюю дверь. Вайолет оглядела небольшой жалкий дворик, где не бывала с тех пор, как они с Клаусом кололи дрова. Кучка наколотых ими поленьев так и лежала нетронутая, как будто Граф Олаф заставил их работать просто так, по его прихоти, а не по необходимости. Вайолет поежилась — она все еще была в ночной рубашке. Сколько она ни озиралась, она не заметила ничего необычного.
— Не туда смотрите, — фыркнул Граф Олаф. — Для детей, которые столько читают, вы на редкость несообразительны.
Вайолет повернула голову в сторону Графа Олафа, но, поскольку ей не хотелось встречаться с ним глазами, она поглядела вниз, и взгляд ее упал на его глаз, то есть глаз на щиколотке, который с самого первого дня их здешней несчастной жизни следил за бодлеровскими сиротами. Тогда она перевела взгляд вверх, вдоль тощей, неряшливо одетой фигуры, и, увидев, что Олаф указывает своей костлявой рукой куда-то вверх, задрала голову и там, в одном-единственном окошке запретной башни, сложенной из грязного камня, увидела что-то вроде птичьей клетки.
— Ох, нет, — произнес Клаус упавшим голосом. Вайолет вгляделась внимательнее. Да, это была птичья клетка, она болталась за окном башни, как флаг на ветру, а внутри клетки Вайолет разглядела маленькую испуганную Солнышко. Рот у нее был заклеен пластырем, тельце обвивала веревка. Она попалась в настоящий капкан.
— Отпустите ее! — закричала Вайолет. — Она вам ничего не сделала. Она же совсем маленькая!
— Допустим. — Граф Олаф уселся на колоду. — Если ты так хочешь, я отпущу ее. Но даже такая тупица, как ты, должна, я думаю, понимать, что, если я отвяжу клетку и отпущу ее, вернее, велю моему помощнику отвязать ее, — бедняжка может не перенести падения с такой высоты. Все-таки до земли тридцать футов, а это чересчур для такого маленького существа, даже если оно внутри клетки. Но раз вы настаиваете…
— Нет! — закричал Клаус. — Не надо! Вайолет посмотрела в глаза Графу Олафу, потом на жалкий, туго перетянутый пакетик, который был ее сестрой и медленно раскачивался наверху, колеблемый легким ветром. Она представила себе, как Солнышко падает с башни и ударяется о землю, представляла ее последние минуты, полные сплошного ужаса, и, чувствуя, как глаза ее наполняются слезами, сказала:
— Пожалуйста. Она совсем крошка. Мы на все, на все согласны, только не причиняйте ей вреда.
— На все? — переспросил Граф Олаф, подняв бровь. Он нагнулся вперед, сверля Вайолет взглядом. — На все? Например, ты согласишься выйти за меня замуж на завтрашнем спектакле?
Вайолет посмотрела на него в упор, и в внутри у нее екнуло. У нее возникло ощущение, будто это она летит сейчас с большой высоты. Самое пугающее в Графе Олафе было то, подумалось ей, что он все-таки очень хитер. Что он не просто отвратительный пьяница, а хитрый, отвратительный пьяница.
— Пока ты там читал книжку да предъявлял мне обвинения, — сказал Граф Олаф, — я велел моему самому ловкому и самому пронырливому из помощников проскользнуть в вашу спальню и выкрасть Солнышко.Пока она в полной безопасности. Теперь она моя палка для упрямого осла.
— Почему это она палка? — запротестовал Клаус.
— Упрямый осел, — разъяснил Граф Олаф, — не желает идти туда, куда его посылает хозяин. Вот так, дети, и вы — упрямо стараетесь сорвать мои планы. Любой владелец домашней скотины скажет, что осла можно заставить двигаться в нужном направлении, только если держать морковку перед ним и палку позади.