— Почему же, мистер?
— Как по-вашему, сколько мне лет?
— Я знаю, сколько вам лет. Вам сорок два года.
— Что ж, возможно, в вашем представлении сорокадвухлетний мужчина — это уже глубокий старик, но лично я себя таковым не считаю. Так что, если вы не будете вести себя более осмотрительно, то последствия могут оказаться самыми плачевными.
— Если я сама не захочу, ничего такого не случится.
— Если ваша фамилия «Морган», то вы захотите.
— Даже с вами?
— А что? С родственником даже еще лучше. Все-таки не чужой человек...
— А если ваша фамилия «Тайлер», то вы обязательно затаитесь в лощине, дождетесь пока кое-кто пройдет мимо вас, а затем выстрелите ему в спину.
— Я никогда ни в кого не стрелял.
— Но ведь мы просто разговариваем про фамилии, не так ли? Некоторым людям имя дано для одного, другим — для другого.
— Я имел в виду лишь то, что склонность к некоторым поступкам бывает заложена у человека в крови.
— Вот и я говорю, что дело только в крови, в ней одной.
— И если это так, то вам лучше постараться перебороть это в себе?
— Чего ради?
— Если вы сама не можете этого понять, то уже никто вам объяснить не сможет.
— А может быть я уже пробовала бороться. И ничего этим не добилась. Может быть, я уже устала от борьбы. Может быть, мне просто хочется вырваться. Может быть, я хочу просто быть плохой.
— Ну, это уже не разговор...
— Да, не разговор. А единственный выход.
* * *
По возвращении в хижину, я сказал, что ей лучше уехать. Велел собрать вещи и пообещал отвезти ее туда, куда скажет, на своем стареньком грузовичке, на котором обычно перевожу грузы. Она вышла в дальнюю комнату, где стоял ее чемодан, и какое-то время не появлялась оттуда. Когда же моя гостью наконец вышла обратно в гостиную, то оказалось, что она успела переодеться, сняв платье и нарядившись в ночную рубашку, халат и тапочки. Я хотел было возразить, но так и не смог проронить ни звука. Она опустилась на скамейку рядом со мной и положила голову мне на плечо.
— Не прогоняй меня.
— Ты должна уехать.
— Я не переживу этого.
И внезапно она рассплакалась, обняла меня руками за шею и принялась рассказывать о том, что ей пришлось пережить, и что я должен, просто обязан ей помочь. Затем, немного успокоившись, спросила:
— Неужели ты так и не узнал меня?
— Нет, я же уже три раза сказал тебе, что я тебя не знаю.
— Я — Кейди.
— ... Кто?
— Твоя малышка Кейди. Та, которую ты так любишь.
Если бы я только мог написать, как я заключил ее в свои обьятия и сказал, что она теперь обязательно должна остаться со мной, потому что она моя дочь, и что я готов на все ради того, чтобы помочь ей и сделать ее счастливой, то я бы так и сделал, ибо последующие события могли бы поставить под сомнение чистоту моих первоначальных намерений, как если бы я совершенно не отдавал себе отчета в своих действиях. Но только все это было не так. Я обнял ее, сказал, чтобы она оставалась, уступил ей дальнюю комнату, а сам забрал свои одеяла и ушел спать а сарай, где у меня стояла еще одна койка. Но все это время сердце бешенно колотилось у меня груди, и все это время я понимал, что она знает, какие чувства я испытываю к ней, и ей нет до этого ровным счетом никакого дела.
Глава 2
— И все-таки, что с тобой случилось?
— В каком смысле?
— Это все за-за мужчины, да?
— Если его можно назвать мужчиной.
— Но что он тебе сделал?
— Он бросил меня.
— А еще что?
— Больше ничего.
Это было погожее воскресное утро, она сидела на крылечке, греясь на солнышке, и на ней было все то же розовое льняное платьице, которое она надела специально для того, чтобы помочь мне покормить скотину.