Всего за 209.9 руб. Купить полную версию
Глава седьмая
Ушат холодной воды
Улица из дома не видна, так все заросло. Поэтому когда за воротами раздался сигнал, я вскочила.
– Юра, поди встреть гостя! – распорядилась Мальвина.
– Нет, я сама!
– Открой ему ворота! – крикнула вслед бабушка.
У ворот стоял черный «лендровер», а возле него мужчина, и самом деле неотразимый! Сразу видно, звезда! Он ошеломленно смотрел на меня.
– Шадрина, это ты?
– Не узнал, Костик?
– Охренеть! Какая ты стала… Охренеть!
– Выразительно! – засмеялась я. – Но ты просто вырвал у меня это слово! Мне тоже при виде тебя захотелось воскликнуть: охренеть!
И вдруг на его лице отразилось блаженство.
– Ой, Динка! – И он без лишних слов сгреб меня в охапку, прижал к себе и прошептал: – Я всегда говорил, мы с тобой охренительные ребята! – И он слегка подбросил меня в воздух.
– Молодой человек, осторожнее, не уроните мою дочь!
– О, простите, я не видел… Здравствуйте!
– Добрый день, прошу, заезжайте на участок.
Костя вопросительно глянул на меня, а я едва заметно покачала головой.
– Простите, Юрий Денисович, но время поджимает, я боюсь не успеть.
– Ну хоть чашку чаю выпьете?
– Благодарю, но я только что от стола и не в силах… К тому же…
– Жаль, но поздороваться с Дининой бабушкой вы должны. Она нам не простит…
– Да, да, разумеется…
Костя блестяще демонстрировал хорошие манеры. Поднялся на веранду, поцеловал Мальвине ручку, потрепал по волосам Дениску, который, впрочем, не проявил к нему ни малейшего интереса, но пить чай категорически отказался.
– Дина, надеюсь, мы еще увидимся? Ты просто обязана еще приехать сюда, мы приготовим хороший обед, посидим по-человечески, без спешки… – говорила Мальвина светским тоном. – Наконец, я хочу подарить тебе свою книгу о Малере…
– Спасибо, непременно, как же иначе… – отвечала я.
Мы с ней расцеловались, Костя еще раз приложился к ручке, она поцеловала его в лоб, все как в лучших домах, а отец с Дениской пошли проводить меня до машины.
– Динь-Динь, у вас что-то произошло с бабушкой? Не обращай внимания, все-таки возраст… Она и раньше бывала бестактной, а с годами… Знаешь, есть даже такой медицинский термин – старческое усиление характера… – тихо сказал отец.
– Не волнуйся, папа, все нормально. Я позвоню.
Он обнял меня, расцеловал, а Костя предупредительно открыл передо мной дверцу «лендровера».
– Уезжаешь? – спросил вдруг Дениска.
– Уезжаю, брат. Но мы еще увидимся!
– Пока! Пап, пошли доиграем!
Машина тронулась. Отец картинно помахал мне вслед, а когда мы свернули за угол, Костя вдруг затормозил:
– Ну все, Шадрина! Демонстрация хороших манер закончилась! Привет, чувиха! – И он сильно хлопнул меня по плечу.
– Иванишин, ты больной? – поморщилась я.
– Пойдешь Бобсону жаловаться?
– Я, Иванишин, доносами не занимаюсь, у меня другое оружие против таких дураков! – И я ущипнула его за руку.
– Ай, больно!
И мы оба начали хохотать как сумасшедшие, когда-то такие сценки часто разыгрывались между нами.
– А Бобсона уже нет, – с грустью сказал вдруг Костя.
Бобсоном мы звали нашего директора, Бориса Исаевича Бергсона, добрейшей души человека, но страшного крикуна.
– Мне Тоська сказала, что теперь директор Керосинка. А как ты меня нашел? Через Тоську?
– Конечно. Но, кажется, я появился вовремя, да?
– Не то слово.
– У вас там напряженно было, я сразу просек… Но твой папаша гигант. Такой маленький сын в его возрасте…
– И он еще ходит налево!
– Молодец! Ох, Динка, о чем мы говорим! Ерунда какая-то. Дай я на тебя посмотрю. Ты здорово изменилась.
– И ты тоже. Но ты к лучшему!
– И ты! Ты в сто раз интереснее той Льдинки… Помнишь, я тебя звал Льдинкой?
– Нет, не помню.
– Естественно, ты ж не обращала на меня внимания, а я умирал от любви… И от ревности.
– К кому?
– Ну ты же была как ненормальная влюблена в какого-то старика, я один раз выследил тебя, видел, как ты села к нему в машину и вы стали целоваться… А я проколол ему колесо… Динка, Динка, неужели это ты?
В этот момент мимо с грохотом пронеслись два мотоцикла и вывели нас из счастливого оцепенения.
– Ну, куда мы едем? – спросил он.
– Понятия не имею! – засмеялась я. С Костей мне было легко и хорошо.
– Наверное, следовало бы пригласить тебя куда-то поужинать, но так не хочется никого видеть… А давай поедем ко мне на дачу?
– У тебя есть дача?
– Осталась от родителей развалюшка, но с хорошим садом. Я ее в свободное время перестраиваю своими руками, хотя времени практически нет. Но там можно разжечь костер, испечь картошку… Как тебе такое романтическое предложение? Ты ничего такого не думай, в доме две комнаты… – он вдруг смутился. – А не захочешь остаться, отвезу тебя в город. Но тогда пить не будем.
– Да нет, мне необходимо выпить. Я тут три дня, а столько на меня всего обрушилось… Поехали на дачу!
Он просиял:
– Шадрина, ты клевая чувиха!
– Еще так говорят – клевая чувиха?
– Ну, нынешние школьники, вероятно, говорят как-то иначе. Но ты меня поняла?
– А как говорит твой сын?
– Мой сын учится в нашей школе, а им там прививают теперь хорошие манеры, учат говорить на правильном литературном языке, и он от этого в восторге, иной раз одергивает меня, когда слышит жаргонные словечки, так что современного жаргона от него не наберешься.
– Он у тебя красивый?
– Да.
– Покажешь фотографию?
– У меня с собой нет. Потом как-нибудь… А у тебя есть дети?
– Нет. Костя, поедем уже.
– Да-да, сейчас… Просто не могу оторваться от твоего лица. Оно такое…
– Какое? – улыбнулась я.
– Мое…
Он произнес это так проникновенно, что я вздрогнула. Он опасный, этот мой одноклассник. Ох, до чего опасный. И словно в подтверждение этой мысли он провел пальцем по моей переносице, где до сих пор сохранился маленький шрам, оставленный рулем его велосипеда. Мы учились во втором классе, когда он ни с того ни с сего взял и наехал на меня. Было много крови, слез, шуму, мама ходила в школу, возмущалась. Нос распух, я рыдала, боясь, что навеки останусь с таким уродливым носом…
– Помнишь? – спросил он.
– Еще бы! Знаешь, как больно было!
Он взял мою голову руками и осторожно подул на переносицу.
– Костя!
– Нет-нет, ничего… – слегка смутился он. – Ну, едем, Шадрина! Ты что пьешь?
– Ну, к печеной картошке лучше водки ничего не придумано. А еще я знаешь чего хочу?
– Ну?
– Квасу!
– Квасной патриотизм взыграл?
– Нет, я просто вспомнила…
– Как я принес тебе бидон квасу, когда ты болела?
– Да! Было так жарко, хотелось пить…
– Я тогда весь район обегал, насилу нашел и простоял почти час в очереди… Это было классе в девятом, да?
– Кажется…
– Тронут, что ты это помнишь. Значит, не зря старался.
Я понимала – нельзя, нельзя в это углубляться, опасно. Он слишком хорош, просто невероятно хорош, и от него исходит такое мужское обаяние, что очень легко совсем потерять голову, да я, кажется, уже ее потеряла, раз еду к нему на дачу… Надо попытаться по крайней мере сбить его с лирического настроя.
– Костя, а ты с кем-то из наших поддерживаешь отношения?
– Постоянно только с Надькой Коваль. Она гримером у нас в театре. У нее трое детей. Три пацана, погодки.
– Надо же! А муж кто?
– О, муж у нее знаменитый парикмахер, хороший мужик, только иногда уходит в запой. Но нечасто. А еще с Венькой Гордоном общаюсь. Он, правда, живет в Иерусалиме, но бывает в Москве, и я у него бывал. Ну и, разумеется, Тоська Бах! Она ходит на все мои премьеры, и у меня такое ощущение, что всякий раз с новым спутником. Но она милая, хоть и болтушка. Вот, пожалуй, и все… Да, помнишь Витька Дубова? Он года два назад умер…
– Что-то я такого не помню.
– Как ты можешь его не помнить? Высоченный такой, худющий. Мы еще звали его «Вишневый зад»?
– Погоди, погоди, «Вишневый зад», что-то припоминаю… У него штаны были вишневые, да?
– Ага, вельветовые, вспомнила? Так вот, умер от инфаркта. В одночасье. А добился многого, банкиром стал. А хочешь знать, как сегодня все вышло? Тося позвонила сообщить точное время встречи в школе, а я сказал, что не уверен, смогу ли прийти. Она развопилась, а потом как бы между прочим сказала, что Шадрина уже в Москве. Ну, тут уж я встал на уши, стребовал с нее твой телефон, можно сказать, прибег к шантажу, и буквально через две минуты мне сообщили, что спектакль сегодня отменяется. Я решил, что это знак свыше…
– А тебе не было страшно?
– Страшно?
– Ну ведь столько лет прошло…
– Для меня это не имеет значения, ты это ты.
– Но ведь я могла бог знает во что превратиться…
– У меня слабое воображение, – засмеялся он.
– Но как же это возможно для такого знаменитого актера?
– Ну, знаменитый не обязательно гениальный. Я просто хороший актер, но не гениальный, я это знаю.