Проса вдруг вспомнила, что я уезжал…
– Съездил-то удачно? Узнал чего?
– Узнал… Только Костя знает самое главное… Рассказать не успел…
– Так найди Костю. Только он на месте не сидит, некогда, то сам работает, то другим помогает. Искать надо. Был бы бинокль, он бы так и притянул… Может, он на покосе, а может, и в кузнице…
Костю помог мне найти мальчишка. Около озерка Слепец, на сплавине Костя чинил продырявившуюся комягу. Рядом лежали сети, липовый черпак и зесло…
Выслушав мою просьбу, ветеран нахмурился.
– Вспоминать - душу бередить… Ладно, доскажу… Спасибо, что пришли. Ватагой веселее… Бывает, не с кем и рыбу половить… Без дружков живу. Кто старше меня, кто млаже. Ровесников нет - сложили головы.
День стоял теплый и ласковый, над Слепцом кружили дикие утки.
Рассказ Кости был прост и суров.
– …Кто там? Кто? - тревожно спросили из-за двери. - Пароль?
– Белый камень, - ответил мальчуган.
Дверь с шумом открылась, и Костя увидел подземелье с низким каменным сводом и корявыми стенами. На валуне теплилась жировая плошка, огонек ее был похож на осенний осиновый лист. На полу, на снопах соломы лежали раненые: смутно белели бинты, слышались стоны.
В древности в подземелье был, видимо, склад: в углу теснились дубовые пороховые бочки, грудой лежали огромные каменные ядра, а рядом с ними - ствол от старинной пищали. По стене спускалась цепь грубой железной ковки…
– Под землей жутко, - признался Костя. - Темнота - глаз коли… Будто из полдня прямо в полночь попал… Сыро, пахнет что в погребе. Окоп пашней пахнет, а тут иной дух, тяжелый… Где идешь стоя, а где и ползком приходится. В одном месте на спине полз, извиваюсь, будто уж на болотине. Обвала страшно. Придавит, и сразу тебе могила - на веки вечные. Одно слово - подземелье… Кто ад выдумал, тот точно под землей бывал.
– И в лазарете… страшно? - спросил кто-то из мальчишек.
– Нет, там потолок надежный, люди рядом, да и огонь всегда горел. Хочешь пить - воды целая бочка. Хочешь родничной воды, бери котелок, иди к тайнику, колодцу древнему.
– А как… в уборную? - смущаясь, спросил мальчуган и покраснел.
– Люди в древности не хуже нас были. Все у них имелось, и водопровод самотечный, и это самое - для грязного стока… Деревянные такие трубы, для изоляции берестой обложены.
– Душно… Очень?
– Что душно, то душно, но есть и такие места, где и ветер веет… А тишина-то, тишина. Будто уши ватой заложены.
– А теперь все это… цело? - с затаенной надеждой спросил я сам.
– Что-то, видно, и цело… Искать надо, копать… Фашисты нашли все-таки вход и выход, полезли под землю, а по ним - из пулемета. Тогда они привезли взрывчатку, рвать начали, замуровать наших решили. Замуровали намертво.
– И наши погибли? - испугался мальчуган.
– Вырвались… Клин клином вышибают. В одном месте ход близко к поверхности подходит, заложили шашек семь тола, подрывники и в лазарете были, и как бабахнут… Взрывом и пробило выход. Грохнуло под землей, фашисты и не услышали. Выбрались, а земля осыпалась.
Я спросил Костю, долго ли он был в подземелье.
– А часов шесть, не боле. Волю, понимаешь, почуял… В поле захотелось, в лес - на простор. На земле человек как птица, а под землей - вроде крота… Отпустили, как только стемнело. Прошел назад по подземному ходу, вышел на кладбище, а там - ольховые кусты, луговина. Не шел, а бежал.
Река попалась - вброд перебрался. Полуживой, а верст сорок отмахал. Своих нашел быстро. Не поверите, каравай черного хлеба в один присест угрохал… Медсестра, как ребенка, рыбьим жиром поила. И сразу в бой угодил, в самое пекло.
– А гдe был второй выход? - перебил ветерана Саня.
– Чего не знаю, того не знаю. Вроде в крепостной башне, а вроде в стене камень отодвигался… Был и другой разговор. В крепости дома стояли, в угловой жил подпольщик Калачев. В честь его улица в нашем Порхове названа. Так будто выход был прямо в подвале. Копали тайник, видят - каменная кладка. Ну пробили ее ломами, видят - подземный ход…
Костя задумался:
– Это я так думаю, а про второй выход не слышал даже слова. А про первый молчать велели, только в особом отделе и рассказал… Теперь вспомню и думаю: не сон ли снился… Боюсь рассказывать, вдруг не поверят…
Костя нахмурился, опустил плечи. Я знал, что Костя был партизаном, знал о его храбрости, но столько лет не знал о главном. Видно, в душе человеческой есть свои тайники, свои подземные ходы, и найти их, ой, нелегко…
– Ушел я один, без товарища… Не знаю, вылечился он или нет, жив ли сейчас. Может, там, под землей, и остался. Искать - так фамилии не знаю. В лагере под номерами были, фамилии… придумывали…
Постаревший, в дешевом сереньком костюме, Костя совсем не был похож на бывшего воина, о котором с гордостью говорили командиры. Я знал, что все свои награды, партизанские документы и даже знак ветерана Костя отнес в Порхозский музей. Знал я и про Костины нелады с милицией: отобрали любимое ружье, которое Костя вовремя не успел зарегистрировать. Бывший полицай, отсидевший двадцать лет в Сибири, клялся-божился, что Костя угрожал ему ружьем…
– Да я бы его и кулаком зашиб, - в сердцах возразил Костя. - Без ружья дал бы буханицы!
Знал я и то, что Костя - тайная любовь многих его ровесниц, оставшихся вековухами-вдовами. Не знал я, оказа лось, только про Костин плен и невероятный побег…
– А, хватит… - Костя махнул рукой, встал. - Тяжело вспоминать… Не стар еще, а стариком себя чувствую… Другой и за сто лет столько не увидит.
К старой Просе я вернулся, неся на прутике полдюжины тяжелых латунных карасей. Проса засуетилась, вычистила и зажарила рыбу.
За ужином Проса, как всегда, рассказывала деревенские новости. Почти все они были радостными, колхоз шел в гору… Спать я, как и накануне, отправился на сеновал…
Утром, за завтраком Проса лукаво и многозначительно посмотрела на меня, негромко сообщила:
– А тебя вчера Зина спрашивала… По делу, говорит… Известно, какие дела между девицей и парнем. А уж хороша, краше, чем вербочка на пасху… Только тревожилась очень, что ты не вернулся… Решила, видно, что насовсем уехал.
Даже не позавтракав, я отправился в соседнюю деревню Лесная дорога оказалась сухой и крепкой, через минут десять я уже был у дома Зининой матери. Зина сбежала с крыльца, бросилась мне навстречу.
– Скорей к матери, она такое знает!
Мать Зины звали, как и мою хозяйку, Просой. Хмурая и усталая женщина оживилась, увидев меня.
– Вылитый Леня, весь в отца. - И, повеселев, добавила: - Ухаживал твой отец за мной, когда молодым был, до этой вот калитки провожал… Потом уехал куда-то, а я за другого вышла… Убили моего сокола, и отец твой погиб… Счастье, как лесной голубь, мелькнет да пропадет… Потом стоишь и думаешь: привиделось или вправду птица была?
– Ты о деле расскажи. - Зина легонько толкнула мать под локоть.
Женщина нахмурилась снова.
– Рассказ не короткий… Увели немцы моего сокола, взяли и увели… Вместе с твоим отцом увели, везли в одной машине… Потом они деревни жечь стали, а народ в лес двинулся… Весной девочек схватили, а мама моя, покойная, сама из лесу вышла: нельзя ведь девочек одних бросить. И осталась я одна-одинешенька. У кошки котят унеси и та с ума сойдет, а я ведь человек, лспття душа… Нашлось тут большое дело. Партизаны раненые в лесу лежали, вoT я для них что-то вроде лазарета и устроила…
– В газете писали - лазарет, а не вроде, - строго заметила матери Зина.
– Какой там лазарет, семь парней-то и было всего. Один, правда, тяжелый. Лекарств нет, бинтов даже нет. Фашист дом поджег, в чем была выскочила, полотенца и того не было…
Зина вдруг прижалась к матери, крепко ее обняла. Мать продолжала неторопливо:
– Знала я травы, отваров наготовила. Бинтов из своей новой льняной рубашки нарезала. Перед тем, само собой, в щелоке ее прокипятила… И лечу их, бедных, что ворожея какая… Тяжелый все бредил, а в бреду про какой-то обвал говорил. А полегче стало, позвал меня и говорит… В общем, рассказал, что в Порхове под землей его прятали.
Записав все, что рассказала мать Зины, я тут же отправился к Косте. Ветеран совсем не обрадовался моему приходу.
– Не люблю про это рассказывать, - признался Костя. - Не знаю, зачем и вам рассказал. Сам не верю… Может, в бреду все привиделось, лежал как мертвый, а меня вывезли из лагеря, в поле бросили… Очнулся - пошел по звездам. Отец говорил: над нашими холмами в полночь большая звезда горит, не знаю, как по-научному, по-нашему - Рысий Глаз… Вот я и шел на ту звезду.
Костя принялся перебирать сети, ушел в себя. Я понял, что ему хочется остаться одному.
– В Порхов приезжайте, к начальнику милиции. Хороший начальник, помог мне охотбилет выхлопотать, ружье по его приказу вернули. Майор… Сергей Михайлович Павлович. Ровесник мой. В войну тоже был партизаном… Наш, скобарь… Вот он что-то настоящее про подземные ходы знает. С ним говорить надо…