Фактически то было еще и лето, когда Па неожиданно увязался за нами с ребятами в тот 21/2-мильный поход одним особо жарким вечером, и он тоже, скинув с себя одежу, взвизгнул, и помчался в трусах к краю ручья, и прыгнул туда ногами вперед. Но весил он 250 фунтов, а сушь стояла весь август, и он приземлился стоймя в 3 фута воды и чуть не сломал себе лодыжку. У меня на самом деле чуть сердце не порвалось от вида: он такой счастливый в своем визжащем скачке и вот уже валится в этой зловонной пинте воды.
Время для Соснового ручья всегда было на заре, когда вода прохладная, особенно в июне-июле, когда мы, бывало, устраивали подводные состязания на дальность и проплывали значительные расстояния, плеща пониже средь белых камней под собой. Больше 100 футов иногда я проплывал, это еще до того, как все мы начали курить. Джин Плуфф, бывало, делал двойной крендель шлепшлеп прямо с 30-футового насеста на дереве. Елоза, бывало, соскальзывал прямо в 6 футов воды и выныривал, будто бы скользя по поверхности блинчиком. Когда я тоже так пробовал (с 30-футового насеста), всегда втыкался в песчаное дно руками. Просто тот случай, когда валандаешься в траве, как вдруг говоришь: «Ай черт, ну и пекло», и прыгаешь. Еще мы много играли в бейсбол на поле «Дрейкэтских тигров», заменой называется, когда тебе выпадает отбивать, и десяток раз стукнешь, если все время лупишь одиночные или круговые пробежки, играешь, пока десять раз не вылетаешь, либо от высокого мяча, либо от махов поначалу, хотя никто из нас не парился их перегонять. Затем идешь на правое поле и постепенно возвращаешься обратно. Так мы и разминались время от времени вечерами перед пивофестами. В первый вечер все напились, буйная жаркая ночь на Муди-стрит, мы все были в таком приподнятом настроении, что хватали на улице любого и рассказывали им, что они Бог, стариков, других парней, всех, даже друг друга. Все закончилось блевотным борцовским матчем под звездами у стенающей реки с толпами пьянчуг, возвращавшихся домой, которые смотрели на нас и говорили: «Погляди-к на этих чеканутых пацанов, нажрались впервые в жизни, ты когда-ньть раньше видал таких жлобов?» Тогда-то я и начал зарабатывать себе репутацию «Загга», что было именем потакетвилльского городского пьяницы, который вечно воздевал руки, как Хью Херберт, и говорил: «Ту Ту». Я стоял с битой в сумеречной нашей бейсбольной игре, подающий жевал свой жвак и присматривался к знаку принимающего, я размахивал битой, гологрудый был из-за омарной красноты от сгорания на солнце, схваченного в тот день в жарком мареве в Лейквью, как вдруг подающий раскручивается, а я «свертываюсь» подготовиться, и этот чокнутый Джи-Джей орет: «Во как мы его звать будем ЗАГГ!» И я глядел, как удар проносит мимо на уровне моей груди.
О Сабби Савакисе еще далее, то было следующим летом, 1941-го, мы больше с ним носились и погрузились в изученье поэзии и пьес, а еще ездили на попутках и крепили нашу дружбу.
IV
Но вот одни старые дружбаны, братья Ладо, предложили отвезти меня в Нью-Йорк к моему учебному году, потому что они собирались просмотреть Всемирную Ярмарку на Флашингских Лугах и запросто могли меня взять с собой за компанию, а я б им помог с горючкой, а не ехал на автобусе. И едет с нами, на заднем откидном сиденье в старом купе 1935 года, волосы на ветру, распевая: «Уууиии, вот мы едем, Нью-Йорк!» не кто иной, как мой старый Папаша, Эмиль, а? Я и 350 фунтов Папаши и багажа на заднем откидном, всю дорогу, а машина виляет сюда, виляет туда, наверно, от неподходящего распределения веса позади, всю дорогу до Манхэттена, 116-я улица, студгородок Коламбии, где мы с Па вылезаем с моими шмотками и идем ко мне в общагу, «Хартли-Холл».
Ну и сны тебе снятся, как задумаешься, что поступаешь в колледж! Вот стоим в эдакой безотрадной комнате, глядящей на Амстердам-авеню, деревянный конторский стол, кровать, стулья, голые стены, и один громадный таракан вдруг засвечивается. Больше того, заходит мелкий пацан в очочках, в синей ермолке и объявляет, что весь год будет моим соседом по комнате и что он присягнул братству «Ви Дельта Туту», а это у него ермолка. «Когда тебя посвятят, и тебе такую придется носить». Но я уже измышлял способы поменять себе комнату из-за этого таракана и других, которых потом увидел, побольше.
Мы с Па затем пошли в город, тоже на Всемирную Ярмарку, в рестораны, как обычно, а когда уезжал, он сказал, как водится: «Теперь учись, хорошо в мяч играй, слушай, что говорят тебе тренер и преподы, и попробуй только, чтоб старик твой тобой не гордился, а то и во всеамериканскую попадешь». Хрен там, война-то всего через год, а Англия уже под блицем.
Похоже, я выбрал футбол и подступил к самому краешку его вершины как раз в то время, когда ни для кого он уже значения вообще не имел, кого ни возьми.
В глазах у моего Па всегда стояли слезы, когда он со мной прощался, вечно слезы на глазах все последующие годы, он был, как моя мать часто говорила, «Un vrai Duluoz, ils font ainque braillez pis lamentez [Настоящий Дулуоз, они только плачут да жалуются]». И в ярость впадают тоже, ей-Бэ, как потом сама увидишь, когда моему Па наконец выпадет встретиться с Тренером Лу Либблом из Коламбии.