Оскар мог бы многое возразить Гансйоргу. Но ведь тот как-никак устроил ему встречу с фюрером, и Оскар сдержался.
- Вот уж нашел, о чем вспоминать, - сказал он, - с тобою я ссориться не собираюсь. Я слишком тебе благодарен. Сегодняшний вечер для меня знаменателен.
Светлые глаза Ганса горели в полумраке, они казались Оскару волчьими.
- Я поведу тебя на такие вечера, мой милый, которые будут для тебя еще во много раз более знаменательны, - ответил он. - И не собираюсь мстить тебе за то, что ты тогда наябедничал. Я отплачу тебе добром за зло. Но сейчас я слишком устал и не могу вдаваться в подробности. Мы поговорим, когда оба отдохнем. - И опять обратил на Оскара огоньки своих волчьих глаз; а тот не мог понять, что в этих глазах - нежность или насмешка.
Несколько дней спустя, когда они снова сидели в номере гостиницы, Ганс вернулся к этим намекам. Настало время, заявил он, поговорить о будущем Оскара. Он закурил сигарету, уселся поудобнее и предложил брату подробно рассказать о своем положении.
Оскару очень метала стоявшая посреди комнаты раскрытая элегантная картонная коробка с принадлежностями мужского туалета - рубашками, носками, галстуками; у Гансйорга теперь завелись деньги, и эту объемистую картонку ему, должно быть, только что доставили из магазина. Оскар выразительно посмотрел на нее, но Гансйорг не двинулся с места, а Оскару не хотелось омрачать разговор, настаивая на том, чтобы Ганс убрал ее. Поэтому он все же начал, не обращая внимания на мешавшую ему коробку.
Он рассказал о предложениях фокусника Пранера, по прозванию Калиостро, и о том, как упорно от них отказывался. Сообщил о договоре, который с ним намерен был заключить профессор Гравличек, и не забыл подчеркнуть, что Тиршенройтша ради этого договора отдала за бесценок своего "Философа", столь дорогого ее сердцу.
- Ну что ж, эта дама не скупится - оплачивает запоздалую весну любви, заметил Гансйорг.
- Я очень просил бы тебя, - ответил с обычным высокомерием Оскар, воздержаться от подобных шуток по адресу Анны Тиршенройт.
Гансйорг миролюбиво пояснил:
- Моя шутка имеет только одну цель: чтобы ты не попал в лапы сомнительной компании ученых-педантов, и притом за какие-то две с половиной сотни марок.
- Ты этого не понимаешь, - отозвался Оскар скорее виноватым, чем возмущенным тоном.
- Понимаю, понимаю, - сказал Гансйорг, - этим договором ты хочешь купить себе внутренний покой, собранность, возможность предаваться созерцанию. Тут я могу тебя понять. Но двести пятьдесят марок - это только двести пятьдесят марок, особенно на них не разживешься. - Он встал; его бесцветные глаза смотрели на брата чуть насмешливо, почти с состраданием. - Наш покойный папаша, - продолжал он, - и учитель Данцигер, наверное, сказали бы: "Другого такого отпетого лодыря, как Оскар, не найти". - Потом твердо и решительно закончил: - Договор этот, конечно, бред. Я очень рад, что успел вмешаться.
Наступило молчание. Вскоре Оскар спросил:
- Что же теперь делать? - Показав слишком явно свою беспомощность, он тут же рассердился на себя и веско добавил: - Я могу, конечно, в любую минуту пойти на сотрудничество с Пранером. Денег была бы куча. Но я останусь верен телепатии, от нее я больше не отступлюсь, это решено твердо.
Гансйорг наслаждался ситуацией. Значит, опять допрыгался. Вот он, этот Оскар, талант, ясновидец, - сидит и не знает, как ему быть, ищет помощи у него, младшего брата, которого столько раз предавал!
Он был доволен, но и виду не подал.
- У меня есть идея в том же плане, - сказал Ганс. - Я тоже хотел тебе предложить - начни снова выступать. Но не в Варьете. Я считаю, что тебе следует отдать свой дар партии.