Всего за 22.2 руб. Купить полную версию
Он изображал российское законодательство в отношении евреев продуктом исторической борьбы между религиозными суевериями, страхом перед еврейским прозелитизмом, с одной стороны, и прагматическим желанием использовать экономические ресурсы и энергию еврейства в интересах государства – с другой. В этой неравной борьбе перевес всегда был на стороне религиозной нетерпимости, что отразилось в запретительном характере большинства российских законов о евреях. Конечно, Оршанский осознавал и существование политических интересов более общего порядка, таких как русско-польское соперничество из-за гегемонии в пограничных районах или социально-экономические проблемы, но считал, что главное – это борьба между религиозными и прагматическими факторами.
Самые сильные и убедительные аргументы в пользу религиозной основы русской политики содержатся в трудах С.М.Дубнова, одного из основателей историографии русского еврейства. Благодаря широте познаний Дубнова его взгляды преобладают в исследовательской литературе по еврейскому вопросу. Это можно с еще большей справедливостью отнести к литературе на английском языке. Когда я еще только начинал заниматься историей еврейства в 1970 г., любая библиография по теме открывалась книгой Дубнова «History of the Jews in Russia and Poland», представлявшей собой английский перевод сочинения, законченного этим автором в конце XIX в.
Дубнов подчеркивал издавна существовавшую традицию религиозной антипатии к евреям в России, зародившуюся в Киевской Руси и разросшуюся до чудовищных размеров в Московском государстве. Дубнову было важно доказать, что эта традиция ненависти на религиозной почве дожила и до имперского периода истории России. По его мнению, религиозные предрассудки превалировали и лишь подкреплялись социально-экономическими соображениями при создании и дальнейшей эволюции законодательства в отношении евреев. Всякий поворот политики, который ему казался вредным для евреев, приписывался этой «религиозной традиции». Он считал, что даже добрые намерения просвещенных властителей – Екатерины II и Александра I – могли лишь ослабить эту реальность, но не в силах были полностью ее устранить. Дубнов всегда полагал, что за европейской маской Санкт-Петербурга всегда скрывается истинное «московское» лицо.
Главным недостатком работ всех историков, приверженных теме религиозной нетерпимости, была неспособность исследовать взаимосвязь между московской традицией и практической реальностью жизни в Польско-Литовском государстве и на Украине, с их различными культурными и религиозными традициями и многовековым опытом сосуществования с евреями. Сторонники мнения о «традиционном русском религиозном антисемитизме» также игнорировали тот факт, что русские чиновники, которым поручалось заниматься делами евреев, являлись не средневековыми «московитами», а уже с начала XVIII в. – бюрократами, частью имперской системы, основанной Петром I, людьми с совершенно новыми идеалами и культурными ценностями. Риторика этих официальных лиц уже не изображала евреев «врагами Христа», а представляла собой дискурс эпохи Просвещения, с его идеей о необходимости решения проблемы еврейства.
Единственным соперником С. М. Дубнова как ведущего историка русского еврейства был Ю.И.Гессен, чья «История еврейского народа в России» (Л., 1925-1927) стала последним комплексным исследованием царского законодательства о евреях. Особенно сильной стороной Дубнова было его знакомство с традиционной еврейской культурой и внутренними пружинами еврейского общества, основанное на прекрасном владении источниками на древнееврейском языке и идиш. Гессен был первым еврейским историком, получившим доступ в государственные архивы.