Искусство ждало художника, который бы заговорил о трагизме истории, а не рока, который бы увидел обыкновенных людей, страдающих здесь, рядом. Уже в мастерскую, где надо было просто рисовать с натуры, Жерико принес необузданный темперамент, - даже линии конских грив и крупов (к животным юноша был неравнодушен с детства) поражали. "Одна моя лошадь съела бы шесть его лошадей", - шутил Жерико по поводу строгих эскизов своего первого учителя - Карла Верне. Если кисть Жерико копировала торс натурщика, то обязательно в напряженной, "кризисной" позе: вот он, подавшись вперед, держит каску; вот он круто отвернулся от зрителя, опершись на копье; вот он чем-то возбужден или испуган: взвихрены волосы, диковатый взгляд, нервно трепещут мышцы, необычно освещение, резко очертившее мускулатуру (картина "Натурщик", хранящаяся в Музее изобразительных искусств в Москве). Когда Наполеон был в Москве и положено было славить победы французского оружия, Жерико кончил свое первое большое полотно "Офицер конных егерей": вместо статично царственной личности генерала или маршала - один из рядовых бонапартовской армии; романтический порыв в неизвестность, на горизонте - полоса огня и дыма. Картина скорее тревожила, чем успокаивала. История подтвердила, что оснований для тревоги действительно было больше. "Раненый кирасир" - уже откровенно горестный итог наполеоновских безумств. Империя, предав идеалы революции, сама себя убила. Прежде чем согласиться на участие в ноябрьском Салоне 1814 года - совсем незадолго до решения, которое привело его в Гренельскую казарму и бросило на нары, - Т. Жерико колебался; Жак-Луи Давид, протестуя против реставрации, ответил отказом; большинство же коллег по кисти спешно писали портреты Людовика XVIII, самые хитроумные поступали так же, как Луи-Леопольд Буальи, - забелив трехцветное знамя и пририсовав лилию, он скопировал свою картину 1792 года "Портрет актера Шенара на патриотическом празднике" и сделал гравюру под названием "Знаменосец на общественном празднике, данном 3 мая по случаю возвращения Его Величества Людовика XVIII в свою столицу". Жерико не хотел ни молчать, ни подобострастно улыбаться. Он принес на выставку "Раненого кирасира" вместе с "Офицером конных егерей". И, конечно, поплатился за дерзость. Траурные ноты в Салоне, где надо было ликовать, подобны раскату грома. Продажные писаки хорошо знали свое ремесло, - умолчав о содержании, они начали критиковать художественное исполнение и бросили невинно-наивный вопрос: "Да можно ли вообще считать автора "Кирасира" художником?" Болезненное неверие Жерико в свои силы, подогретое такими "оценками", заставило его поклясться, что с живописью покончено навсегда. А отец-роялист предложил красивую форму мушкетера и даже помог купить отличного коня. "Как радовался Теодор, с каким ребяческим восторгом ходил он заказывать себе форму - красный мундир, две пары рейтуз - белые и серые, кашемировые брюки, плащ с алой оторочкой. Он часами мог забавляться, примеряя серебряную с золотом каску, увенчанную позолоченным гребнем и кисточкой из конского волоса, любовно проводил пальцем по черному бархату, которым был подбит подбородник". Косые взгляды друзей-республиканцев, например, Opaca Верне, не очень беспокоили Жерико: он никому не собирался служить, просто хотел отвлечься от горестных мыслей да погарцевать. Но история всегда смеется над подобными надеждами - "никому не служить". Не успел Жерико объездить своего любимца Трика, как Наполеон покинул остров Эльбу, королевских мушкетеров согнали в казармы.
Такова предыстория героя. Автор не развертывает ее подробно. Детали прошедших лет вкраплены как бы случайно, по ходу повествования. "Не думать о минувшем, даже о том, что было накануне. О том, что не оправдались мечты", - внушает себе Теодор, заглушая боль прощания с живописью; потом вздыхает украдкой, что не успеет повидаться с Орасом Верне и "объясниться с ним"; с нежностью вспоминает мастерскую Карла Верне и чердак на улице Мучеников, где был написан "Раненый кирасир". О картинах Жерико читатель узнает попутно, когда юноша бродит по отцовскому дому, мельком бросая взор на свои эскизы. Скучая по Роберу Дьедонне или встречаясь в казармах с Марком Антуаном д’Обиньи, Теодор - тоже как бы невзначай - восстанавливает в памяти процесс работы над "Офицером конных егерей": "Голову егерского офицера с жесткими белокурыми усами он списал с Дьедонне, а для торса моделью послужил Марк-Антуан". Теодор без всякого умысла объединил в одной фигуре республиканца Дьедонне с роялистом д’Обиньи - просто он любил их обоих, и "только два года спустя он смутно почувствовал, что создал некий гибрид, чудовищную смесь из республиканца и гренадера, служившего под знаменем Ларошжаклена".
Постепенно сплетается довольно прочная нить предыстории. Но способ ее плетения - брошенные мельком имена, случайно вспомнившиеся факты - отнюдь не прихоть авторского пера.
У Жерико нет особой, исключительной судьбы - эта убежденность помешала Арагону развернуть обстоятельный рассказ о том, что предшествовало в жизни Жерико мартовской неделе 1815 года.
Действительно, получив внушительную "биографию", Теодор обязательно показался бы "выше" своих собратьев по казарме, исключительной личностью, на время смешавшейся с массой. Способ же, избранный автором, помогает растворить судьбу Теодора среди сотен других судеб - не менее интересных, не менее трагичных. Отброшен даже намек на исключительность. Человек становится великим, когда не думает о величии; его ждет слава, если к славе он не готовится. Роман нарочито децентрализован по композиции. Теодор появляется по ходу действия как бы случайно, среди прочих. Это положение - "среди прочих" - бесспорно акцентировано автором.
"…местные, парижане, как, например, Теодор, ночевали у себя дома"… "В помещении сублейтенантов, можно было встретить… также лейтенантов, бывших всего лишь мушкетерами. Например, Теодора". В доме маленькой мечтательницы Денизы или у кузнеца Мюллера Теодор тоже появляется случайно - просто один из вероятных постояльцев; читатель, захваченный семейными коллизиями, столкновением характеров, невольно смотрит на Теодора глазами хозяев, видящих его впервые.
Разгораются роковые страсти в скромном обиталище Мюллера, здесь совсем не ждут гостей, но вдруг "при свете угасавшего пламени на пороге кузницы показался мушкетер. Он вел на поводу захромавшую лошадь" - так, опять случайно, появляется Теодор.
Подобными сюжетными скрещениями достигается особый эффект; отброшена всякая (даже чисто внешняя) "эгоцентричность" композиции: новые сюжетные линии ведут начало вовсе не от главной, они возникают вполне самостоятельно, герой лишь случайно пересекает их.
Арагона потому, собственно, и привлекает момент перелома, кризиса, что тут каждый вынужден задуматься о судьбах родины.
Подлинно революционные преобразования, убежден Арагон, возможны лишь, если все начинают осознавать свою ответственность. Вот почему влечет автора пора смятения, "арена унижений, место, где перерождаются души", - март 1815 и май 1940-го. "Оба раза это был день, когда умирали боги… а высокие идеалы обернулись фарсом. Момент, когда мы все сразу, не сговариваясь, поняли, что судьба наша в наших руках… перестали быть людьми, за которых решают другие, а им самим остается только повиноваться и идти куда прикажут". Кризис предвещает общенациональный перелом.
Если Теодор чем-то отличается, то, конечно, врожденной остротой зрения, особым восприятием цвета, объема, пространства. С этим связан другой художественный принцип романа: в нем все "смотрится", предложена не череда сцен, а как бы череда картин. Некоторые главы даже названы, как вариации сюжетов у импрессионистов: "Четыре взгляда на Париж", "Пале-Ройяль при вечернем освещении". Ведь для Жерико все увиденное - эскизы будущих полотен, написанных или ненаписанных: безвкусно-крикливая лента радуги над Тюильри, гармония фасада отцовского дома, раздражающая "давидовская торжественность оратора", контраст "между темной площадью и бледным светом факелов под сводами арки". Взгляд Жерико-художника совмещается со взглядом Арагона-поэта, и на этих страницах сразу чувствуется автор "Глаз Эльзы", интимно высказавший боль общенациональной трагедии. Бетюн открывается Теодору как "большущий серый артишок с ощипанными листьями", а "деревья с перепутанной гривой тонких ветвей стоят, словно растрепанные мальчишки и клонят тихонько голову на плечо нежно-серого неба". И при встрече с "дезертирами на последнем рубеже мрака и позора", и возле кузницы, где человек сильнее железа, - везде Жерико чувствует себя художником; "Теодор разглядел и запомнил широкий разворот его плеч, огромные мускулы голых рук… хромоногий Вулкан… С двух сторон торса выступали мышцы, обхватывающие ребра, фантастически четко обрисованные и зубчатые, словно когти из человеческой плоти, подчеркнутые игрой теней и света, падавшего от горна… Стальная полоса закруглялась, на внутренней стороне изгиба образовалась выпуклая закраина, словно воспаленная стальная плоть болезненно вздувалась при каждом ударе молота по внешнему краю подковы".