Всего за 39.9 руб. Купить полную версию
Аккордеоны, баяны, балалайки, равно как домры, волынки, рожки, дудуки и вся эта народная история для меня вообще не существовала. Я вырос забубенным урбанистом, лучшее место для меня в городе – Дворцовая площадь. И не из-за того, что «ах, какая там архитектура!». А из-за того, что она со всех сторон защищена мощными стенами Штаба, Зимнего и почти что крепостью – Адмиралтейством, а сама залита асфальтом и забита брусчаткой – ни травинки, ни самой захудалой былинки. Что до Александровского сада, то на самом деле это никакой не сад, а просто архитектурное излишество. Очень городской такой садик, правильный и отлично прореженный. К чему это я? А к тому, что все эти завалишные балалайки и застольные аккордеоны я в своем доме ни видеть, ни слышать не желаю. Хотя аккордеон, к примеру, – инструмент вполне городской, мануфактурный, так же как и гармошка. И гармошка эта, трехрядка, которую я никогда без дрожи слышать не мог, – инструмент никакой не народный, даже и не русский, а немецкий, пришедшийся, однако, в глухих наших деревеньках ко двору.
В общем, выбирал-выбирал я для сына что потише и для уха приятнее и остановился на барабанах.
Марк раскладывал дома резиночки и барабанил по ним – пощелкивал тихонько в своем углу, нотами шуршал всем на радость. Затем палочки в карман сунет – и в школу. Тишина и покой. Могу спокойно слушать Игги Попа.
Потом мы разъехались, Марк повзрослел, стал играть в одной группе, в другой, в третьей, собрал собственный коллектив, но дома у него по-прежнему было тихо. По крайней мере, Кропоткина при редких с ней встречах хвасталась мне, рассказывала, какие у них с Марком дома уют, покой и тишина. Кот спит на коврике, вся мебель в его волосах. В шерсти, точнее. Ясно, установка моего сына стояла на репетиционной базе, а на ксилофоне он тренировался дома, используя что-то вроде разрисованного листа линолеума. Тихо и набожно занимался мальчик. Кота не будил. А я котов терпеть не могу. Тупые наглые твари. Я бы его не то чтобы разбудил – вышвырнул бы к чертовой матери! И музыку дома слушаю громкую. Какое там коты – соседи из дома напротив морщат в окнах плоские белые лица, машут руками, косо распахивают рты, и все напрасно – я не слышу, что они там кричат. А кот, особенно этой породы, жирно-волосатой, просто сдох бы у меня от «Моторхэд» или чего еще в этом роде. Кот моего друга Вити Цоя, к примеру, от «Моторхэд» начинал грызть сухие макароны.
– Все, – сказала Полувечная.
Я посмотрел на ее кожаные джинсы, залитые пузырящимся и подсыхающим «чпоком», потом на стол и увидел, что водку мы допили.
– Все так все. – Я открыл последнюю бутылку пива. – Продолжать будем?
– Как скажете, – улыбнулась журналистка.
Она казалась совсем трезвой. Ну, раз так… Не в моей манере останавливаться на полпути. Еще больше я не терплю заканчивать в самом начале. Ограничиться одной бутылкой – все равно что прийти к зубному врачу, зуб просверлить, а пломбу не поставить. Кажется, что и так достаточно, но потом будет совсем худо.
Последствия вчерашнего вечера перестали меня душить, и я смог внимательнее разглядеть гостью. Маленькая, черненькая, в красных туфельках – это я зафиксировал с момента встречи. Теперь же отметил ее бледность, то ли от пудры, то ли от обычного для журналистов малокровия, длинные тонкие пальцы и небольшие круглые глаза – прожженные сигаретой дырки в белой рубашке негра. На губах черная помада. Ногти тоже черные. В целом, внешность маленькой Светы как-то неявно гармонировала с ее фамилией, и она была даже красива, но от этой красоты до уродства был один взмах ресниц. А в остальном – грудь торчком под белым свитерком, крепкие бедра под кожей джинсов, ровные плечи – все на месте. Морщит лобик и смотрит на дисплей. Наводит камеру на пустую бутылку и улыбается.