Всего за 219 руб. Купить полную версию
Над железной, украшенной крупными гвоздями парадной дверью дома старого господина была выбита надпись: "Бартоломе- ус Фрайхер фон Йохер, почетный фонарщик".
Я никак не мог понять, каким образом аристократ стал фо- нарщиком. Когда я прочел эту надпись, я почувствовал, что все скудные знания, полученнные в школе, высыпаются из меня, как бумажная шелуха, и я засомневался, способен ли я вообще здра- во мыслить.
Позднее я узнал, что первый представитель рода барона, был простым фонарщиком, которому даровали дворянский титул за кикие-то заслуги. С тех пор на гербе фон Йохеров рядом с дру- гими эмблемами изображались масляная лампа, рука и палка, и бароны из поколения в поколение ежегодно получали от города маленькую ренту, независимо от того, продолжали ли они зажи- гать городские фонари или нет.
Уже на следующий день я должен был по настоянию барона приступить к работе.
- Сейчас твои руки должны научиться тому, что позднее предстоит совершить твоему Духу, - сказал он. - Как бы незна- чительна ни была профессия, она станет самой благородной, ес- ли твой Дух сумеет овладеть ею. Работа, не направленная на покорение души, не достойна того, чтобы тело принимало в ней участие.
Я смотрел на старого господина и молчал, потому что тогда я еще не совсем понимал то, что он имеет в виду.
- Или ты хочешь стать торговцем? - добавил он с дружеской усмешкой.
- А завтра я снова должен гасить фонари? - спросил я роб- ко. Барон потрепал меня по щеке: - Конечно, ведь когда встает солнце, людям больше уже не нужен никакой другой свет.
Барон имел странную привычку иногда во время нашего раз- говора как-то по-особенному смотреть на меня; в его глазах тогда светился немой вопрос: "Понимаешь ли ты, наконец? " или "Я очень беспокоюсь, сможешь ли ты это разгадать? "
В таких случаях я часто ощущал горячее пламя в груди, а голос, который тогда, на исповеди белому монаху, кричал имя "Христофор", давал мне неслышимый ответ.
Лицо барона с левой стороны было изуродовано ужасающим зобом, так что ворот его сюртука имел глубокий вырез до само- го плеча, чтобы не стеснять движений шеи.
Ночью, когда сюртук, как обезглавленный труп, покоился на спинке кресла, меня охватывал неописуемый страх, и я мог от него освободиться, лишь представляя, какую доброту и благоже- лательность излучает барон обыкновенно. Вопреки его недугу и почти гротескной внешности - его седая борода, топорщившаяся из-под зоба, походила на метлу, - было в моем приемном отце что-то необычайно утонченное и нежное, что-то беспомощ- но-детское, что-то совершенно безобидное, что проявлялось еще ярче, когда он сердился и строго смотрел сквозь сильные опти- ческие стекла своего старомодного пенсне.
В такие моменты он казался мне огромной сорокой, которая наскакивает на вас, побуждая к драке, тогда как ее зоркие глаза едва могут скрыть страх: "Но ведь ты не осмелишься на- чать ловить меня, не так ли? "
Дом фон Йохера, в котором мне предстояло жить много лет, был одним из самых старых в городе. В нем было множество эта- жей, на которых раньше жили предки барона - каждое новое по- коление всегда на этаж выше предыдущего, как будто бы его стремление быть ближе к небу становилось все сильнее.
Я не могу припомнить, чтобы барон когда-нибудь входил в эти старые залы, с мутными и серыми окнами, выходящими на улицу. Мы жили с ним в двух простых. окрашенный в белый цвет комнатах под плоской крышей.
По другую сторону улицы высились деревья, под которыми гуляли люди. Рядом с домом в заржавленной железной бочке без дна, ранее служившей водосточной трубой, через которую на мостовую сыпались сгнившая листва и мусор, росла акация с бе- лыми пахучими корзиночками цветов.