— Значит, Лилит их вырыла. В ее распоряжении имелось достаточно времени, чтобы устроиться с комфортом.
— Если бы удалось их завалить, — начал Ларкин, но Мойра в ужасе повернулась к нему.
— Там же люди! Их держат в клетках, будто животных. А мертвые тела выбрасывают, не погребая.
Ларкин молча накрыл ладонью ее руку.
— Мы не можем их освободить. Вот что он имел в виду. — Блэр решила, что молчать об этом все равно нет смысла. — Даже если кто-то из нас решится на самоубийственный рейд по спасению этих несчастных, этим все и закончится. Мы умрем, так и не сумев извлечь их из подземелья. Нам их не спасти. Мне очень жаль.
— Заклинание. — Мойра не хотела сдаваться. — Можно ослепить или связать вампиров, пока мы не освободим пленников.
— Мы пытались ослепить Лилит. — Гленна посмотрела в зеркальце заднего вида, чтобы поймать взгляд Мойры. — Не получилось. Если только попробовать переместить. — Она повернулась к Хойту. — Можно при помощи магии перемещать людей?
— Никогда не пробовал. Это может быть опасно…
— Они там умрут. Многие уже умерли. — Привстав, Мойра сжала плечо Хойта. — Разве есть на свете большая опасность, чем смерть?
— Мы можем им навредить. А использовать магию во вред людям…
— Вы можете попытаться их спасти. Думаешь, они отказались бы от такой возможности? А ты?
— Мойра права. — Если у них получится, подумала Блэр, если они спасут хотя бы одну жизнь, дело стоит того. А еще это будет отличный пинок Лилит. — Шанс есть?
— Нужно видеть то, что перемещаешь из одного места в другое, — пояснил Хойт. — И чем ближе ты находишься к объекту перемещения, тем легче это осуществить. А там между нами будет скала, и мы почти ничего не сможем разглядеть.
— Может быть, и получится, — возразила Гленна. — Нужно подумать, обсудить.
Пока они обсуждали, спорили, Блэр отвлеклась. «Чудесный день», — рассеянно подумала она, глядя по сторонам. Зелень ярко сияет на солнце. Милый сельский пейзаж с мирно пасущимися коровами. Сегодня появятся толпы туристов — они не преминут воспользоваться погожим деньком после вчерашней грозы. Наводнят магазины в городах и отправятся к скалам Мохер, чтобы с помощью фотоаппаратов и видеокамер запечатлеть дольмены Буррена.[7]
Когда-то она сама бродила среди этих толп.
— А как выглядит Гилл? Примерно так же?
— Очень похоже, — ответил Ларкин. — Здесь почти все как у нас дома, если не считать дорог, машин и домов. Но сама местность совершенно не изменилась. Почти как дома.
— А чем ты там занимался?
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, чем зарабатывал себе на жизнь?
— А, это. Разумеется, мы возделываем землю. И еще у нас есть лошади — мы их разводим и продаем. Отличные лошади. Отцу меня будет не хватать. Думаю, он на меня сердится.
— Держу пари, отец тебя простит, когда ты спасешь мир.
Могла бы и догадаться, что Ларкин занимается физическим трудом, подумала Блэр. Руки у него сильные, с огрубевшими ладонями. И выглядит он как человек, который много времени проводит на свежем воздухе. Пряди выгоревших волос, золотистый оттенок кожи.
Эй, гормоны, утихомирьтесь! Он просто один из членов их команды. И желание узнать как можно больше о тех, кто будет сражаться с тобой в одном строю, вполне логично. Глупо позволять себе нежные чувства по отношению к ним.
— Значит, ты фермер.
— Можно сказать и так.
— А почему фермер так ловко владеет мечом?
— Ну… — Он повернулся, чтобы лучше видеть Блэр. И на мгновение — одно короткое мгновение — растерялся. Утонул в ее глубоких синих глазах. — Мы устраиваем турниры. Игры. Я люблю в них участвовать. И побеждать.
Это она заметила. Не Гилл, а просто Голливуд какой-то.
— Я тоже. Люблю побеждать.
— Значит, и ты играешь в игры?
Дразнящий, игривый и сексуальный подтекст этого вопроса нельзя было не заметить. Для этого нужно быть совсем безмозглым. «Вот и буду дурой, — решила она. — Целый месяц. Никаких чувств».
— Не очень часто. Но всегда выигрываю.
Ларкин небрежно положил руку на спинку ее сиденья.
— Есть такие игры, в которых побеждают обе стороны.
— Возможно. Но когда я сражаюсь, то не играю.
— Игра уравновешивает битву, тебе так не кажется? А наши турниры… Они мне помогли подготовиться к грядущим событиям. В Гилле много мужчин — и женщин тоже, — которые умеют обращаться с мечом и копьем. Если пророчество исполнится и в Гилл придет война, у нас будет армия, чтобы дать отпор этим тварям.
— Это хорошо. Ваша армия нам очень понадобится.
— А ты чем занимаешься? Гленна говорит, что женщины в этом мире должны сами зарабатывать себе на жизнь. Во всяком случае, большинство. Тебе платят за охоту на демонов?
— Нет. — Ларкин даже не касался ее, и Блэр не могла обвинить его в заигрывании. Но ощущение было именно таким. — Не совсем. У моей семьи есть деньги. Не то чтобы их куры не клюют, но есть. Мы владеем пабами. В Чикаго, Нью-Йорке, Бостоне. Вот так.
— Пабы? Люблю хороший паб.
— А кто не любит? В общем, я подрабатываю официанткой. И персональным тренером.
— Тренером? — Ларкин нахмурился. — Для боя?
— Нет. Я помогаю людям приобрести хорошую физическую форму и почувствовать себя лучше. Мне не нужно много денег, и работа тренера меня устраивает. Кроме того, я не связана обязательствами и, если потребуется, могу взять отпуск.
Она огляделась. Мойра с мечтательным видом смотрела в боковое окно. Впереди Гленна и Хойт продолжали обсуждать свою магию. Блэр наклонилась к Ларкину и понизила голос.
— Послушай, может, нашим голубкам удастся с помощью магии переместить пленников, а может, и нет. Если у них ничего не выйдет, ты должен приструнить свою сестру.
— Я не могу приструнить Мойру.
— Можешь. Если мы решим завалить или поджечь пещеры, тебе придется это сделать.
Они смотрели друг другу в глаза, их голоса понизились до шепота.
— А люди внутри? Сожжем или похороним их заживо? Она никогда на это не согласится. И я тоже.
— Ты знаешь, какие муки они испытывают?
— Но мы же в этом не виноваты.
— Их держат в клетках и пытают. — Блэр смотрела ему в глаза; ее голос был тихим и бесстрастным. — Они вынуждены смотреть, как одного из них вытаскивают из клетки и скармливают вампирам. И все с невыразимым ужасом ждут, кто будет следующим. А может, наоборот: надеются, что придет их черед и мучения наконец закончатся.
— Я понимаю. — Лицо и голос Ларкина стали серьезными.
— Тебе только кажется. Может быть, эти твари не выпивают у жертвы всю кровь сразу — в первый раз. А может, и во второй. Бросают обратно в клетку. А укус вампира жжет. Если ты остался жив, тебе очень больно. Плоть, кровь, кости — все напоминает о той страшной минуте, когда в тебя впиваются клыки монстра.
— Откуда ты знаешь?
Блэр повернула руку, демонстрируя бледный шрам на запястье.
— Мне было восемнадцать, и, разозлившись, я потеряла осторожность. Сидела на кладбище в Бостоне и ждала, когда один из них восстанет из могилы. С этим парнем мы учились в одной школе. Я присутствовала на похоронах и услышала достаточно, чтобы понять, что в его смерти виноваты вампиры. Мне нужно было узнать, не изменилась ли его сущность. Вот почему я пришла на кладбище.
— Это сделал он? — Ларкин провел пальцем по шраму.
— Ему помогли. Ни одному новообращенному такое не под силу. Вернулся тот, кто превратил его в вампира. Более опытный, умный и сильный. Я ошибалась, а он нет.
— Почему ты была одна?
— Я всегда охочусь в одиночку, — напомнила Блэр. — Но в данном случае я пошла на кладбище, чтобы кое-что кое-кому доказать. Неважно, что и кому, но именно это заставило меня потерять осторожность. Он не кусал меня — тот, старый вампир. Просто держал, пока второй полз ко мне.
— Подожди. Можешь мне объяснить, как это вообще происходит между двумя вампирами? Молодой нужен, чтобы доставлять…
— Пищу?
— Да, наверное, это подходящее слово.
«Правильный вопрос, — подумала Блэр. — Хорошо, что он хочет понять психологию и физиологию врага».
— Иногда более опытные именно таким образом используют новичков. Но не обязательно. Я бы сказала, все зависит от причины, по которой вампир не убивает жертву, а превращает в себе подобного. У них может возникать привязанность или потребность в партнере для охоты. Или просто желание переложить тяжелую работу на кого-нибудь помоложе. Ну, ты понимаешь.
— Да, ясно. Значит, старый просто держал тебя, чтобы молодой мог напиться твоей крови первым? — Ларкин представил, какой ужас она, наверное, испытывала. Раненная, обездвиженная. Восемнадцатилетняя девочка, одна, лицом к лицу с тем, кого когда-то знала и кто пришел убить ее.
— Я чувствовала еще не выветрившийся запах могилы — он только что восстал. Он был так голоден, что не стал добираться до моего горла, а впился зубами в руку. Но это им дорого обошлось — обоим. Боль заставила меня очнуться от оцепенения. Она была невыносима.