Всего за 79.99 руб. Купить полную версию
Из-за ближайшей двери начали стучать и кричать – что именно, понять было трудно, поскольку дверь была обита уплотнителем и слоем грубой искусственной кожи.
– Открой ему, он добрый... – усмехаясь, сказал мент, который стрелял в полковника. Ему досталось только от кулака Владимира Алексеевича и от световой гранаты; но последняя не дает болевого шока, как световой пистолет, и мент уже оклемался. – Открой, выпусти; он, несчастный, всего-то две семьи вместе с детьми вырезал. Есть хотел, а в домах свет горел... Вот и зашел на огонек. А потом ел детей несколько дней, пока соседи не вошли и не повязали его. Открой ему, он несчастный и всегда голодный... Пожалей...
Владимир Алексеевич не любил, когда над ним насмехаются, потому кивнул подполковнику Лукошкину. Тот понял, ухватил говорливого мента за шиворот и подтащил к первой двери. Полковник посветил за стекло. За окошком бесился человек со страшным лицом, корчил ужасные рожи и бил в дверь руками и головой.
– Что тебе нужно? – через дверь громко спросил Кирпичников.
– Жрать хочу... – вопил человек. – Голодный я... Я всегда голодный...
Выглядел он в самом деле очень изможденным, и оставалось удивляться, откуда человек берет силы, чтобы так колошматить в дверь. Владимир Алексеевич посмотрел на номер камеры, нашел ключ с этим номером, открыл дверь и втолкнул в камеру мента.
– С праздником, больной. Вот тебе на праздничный ужин...
Мент заорал благим матом, упираясь и цепляясь руками за дверной косяк, но пара жестких ударов Лукошкина заставила его застыть за порогом между двумя опасностями. Заключенный внезапно успокоился, отошел от двери, сел на кровать и стал с любопытством и каким-то нескрываемым наслаждением, чуть ли не с радостью рассматривать освещенного фонарем мента. Ключ в замке повернулся с ехидным лязганьем. В камере остались двое, которых разделяла только темнота.
– Может, и вправду съест? – спросил товарища Кирпичников.
– Будем надеяться. Одним подлецом меньше станет, – спокойно, словно он каждый день отправлял ментов на съедение к людоедам, ответил Лукошкин. – Я бы ему даже горчицы дал, но с собой не захватил, а здесь уже все магазины закрыты.
– Еще такие голодные в камерах водятся? – спросил полковник курящего мента. – Специально для тебя и для Вовочки. Водятся, я спрашиваю?
Только что познакомившийся с коленом полковника нос испуганно пошевелился, отвернулся, опасаясь следующего удара, а голова отрицательно замоталась. Но Владимир Алексеевич расспрашивать дальше не стал и уже повернулся в другую сторону. Его звал сын, стоя около одной из дверей в камеру с фонарем в руке.
– Нашел? – торопливо подойдя, почти подбежав, спросил полковник.
– Нашел. Лежит, не встает. Кажется, она.
– Еще женщины есть? – поворачивая ключ, спросил Кирпичников-старший, не забыв, что его миссия не ограничивается только поиском жены.
– В соседней камере, – подтвердил Геннадий.
Дверь открылась, и они вошли. Это точно была Надежда Павловна. Она лежала на спине, не спала; смотрела в потолок отрешенным от всего взглядом и вошедших, кажется, не заметила. Фонари светили ей не в лицо, а в стену, но свет отражался яркий и освещал всю небольшую камеру. Не заметить их она просто не могла.
– Надя, – позвал Владимир Алексеевич.
Она не отреагировала.
– Мама, – позвал Геннадий.
И опять никакой реакции.
Отец с сыном подняли Надежду Павловну с кровати и поставили на ноги. Она послушно подчинялась, но была полностью отрешена от всего происходящего, не понимая, что с ней происходит; но не сопротивлялась и была готова выполнить все, что от нее потребуют. Они вывели ее в коридор.
– К выходу, – скомандовал полковник сыну.
А сам стал открывать дверь соседней камеры. Посветил фонарем. Матушка поднялась с кровати и встала. Вела себя она совсем не так, как Надежда Павловна, и явно находилась в полном рассудке.
– Здравствуйте, матушка. Помните меня? – Владимир Алексеевич навел фонарь на свое лицо, словно представился.
– Да, помню. Вы брат убиенного Виктора Алексеевича. Что вы хотите?
– Я пришел за своей женой. Она была в соседней с вами камере.
– Надежда? Это ваша жена?
Голос немолодой матушки звучал ровно и монотонно, без эмоций.
– Да. Но она сейчас невменяема. Сын повел ее к выходу.
– Что от меня нужно?
– Я пришел, чтобы и вас освободить.
– Спасибо. Наверное, я уйду с вами. Вас господь, я думаю, послал. Без его помощи вы не смогли бы сюда попасть. Нельзя пренебрегать божьей волей. Я готова. Только...
– Что? – спросил Владимир Алексеевич.
– Следующая камера за камерой вашей жены. Там мужчину держат. Он виноват только в том, что открыто высказывал свое мнение. Как мой сын. Только мой разговаривал с людьми лично, а этот в газеты и журналы писал и книги выпускал. Его сюда запрятали.
Владимир Алексеевич вдруг вспомнил, что даже не знает, как зовут мать отца Викентия.
– Простите, матушка, я вашего имени не знаю...
– Александрой меня зовут.
Ровность ее голоса тоже казалась неестественной. Раньше, помнилось Кирпичникову, она не так разговаривала. И улыбалась раньше... Но все же той схожести с роботом, что присутствовала в Надежде Павловне, у матушки Александры не было.
– Вы уверены, что его нужно вызволять?
– Да, – это было сказано твердо и без сомнений.
– Он не преступник?
– Нет. Он честный и верующий человек, патриот России. Сейчас патриотов, которые спецслужбам кажутся опасными, или в тюрьму, или сюда прячут. Особенно тех, кто что-то знает. А он много знает. Он бывший военный, в космических войсках служил.
– Хорошо. Пойдемте...
До нужной двери добираться было недалеко. Матушка Александра первой шагнула за порог и позвала в темноту:
– Юрий Павлович...
Владимир Алексеевич с небольшим опозданием посветил фонарем. С кровати встал немолодой человек, седой, с длинной бородой, изможденный, но резкий, порывистый в движениях. Шагнул навстречу.
– Здесь я. Что там за шум был? Новый год встречают?
– Нас освободить пришли.
Человек поднял глаза на полковника, но тот в лицо себе не светил, и потому увидеть освободителя было невозможно.
– Неужто власть сменилась?
– Еще не сменилась, Юрий Павлович, – сказал Кирпичников. – И потому попрошу поторопиться.
– Да, я иду... – Что-то сообразив, бородатый засуетился; шагнул в одну сторону, в другую, словно искал, что с собой взять, и только потом – к двери.
Владимир Алексеевич выпустил матушку Александру с Юрием Павловичем, сам вышел за ними в коридор, и в это время почувствовал вибрацию в кармане. Кто-то звонил на телефон спутниковой связи. Номер был известен только одному человеку, но он не должен знать, что полковник Кирпичников взял с собой трубку. Вытащив ее, полковник глянул на определитель. Так и есть – звонил генерал-лейтенант Апраксин.
– Полковник Кирпичников. Слушаю, товарищ генерал...
– С Новым годом! Здоровья и всего самого наилучшего тебе, Владимир Алексеевич. Главное, удачи в настоящий момент. Ты где? – спросил Виктор Евгеньевич.
– Я сейчас, товарищ генерал, далеко от Москвы.
– Я знаю. Поторопись к выходу. Кто-то из охранников успел нажать тревожную кнопку. Мне сообщили, что наряд милиции только что выехал в больницу.
Расспрашивать подробности и выяснять степень информированности генерала времени совсем не было. Обстановка накалялась, и следовало действовать быстро.
– Понял, товарищ генерал. Мы торопимся...
Генерал сам отключился от разговора, понимая, что в такой момент не до беседы.
Владимир Алексеевич дошел до выхода быстрее, чем матушка Александра с Юрием Павловичем. Все трое освобожденных были в больничных халатах и без зимней одежды. Но искать ее было некогда.
– Уходим. Этот козел, – полковник кивнул на мента, закрытого в камеру к людоеду, – успел нажать «тревожную кнопку». Надеюсь, его съедят до приезда наряда. Тот уже выехал. Быстро в автобус...
Про автобус было сказано намеренно, чтобы ввести в заблуждение возможное преследование. Охранники и санитары наверняка всё слышали и сообщат наряду, когда тот прибудет. Бойцы же поняли полковника без слов. Первым вышел подполковник Вельчанинов; осмотрелся и, никого не обнаружив, распахнул дверь шире.
– Вперед!
Шли быстро. Освобожденных поддерживали под руки, но идти самостоятельно не могла разве что одна Надежда Павловна.
Выйдя из ворот первым, Владимир Алексеевич остановился. Рядом с их машинами стоял большой внедорожник. В темноте трудно было определить, что это за машина, и Кирпичников сделал знак другим, чтобы остановились, желая самостоятельно проверить. Но из машины вышел человек, поднял руку, и полковник узнал голос генерала.
– Быстрее. Время торопит...
Группа побежала. Пришлось бежать и освобожденным, хотя Надежду Павловну буквально несли на руках Геннадий и подполковник Лукошкин.
– В мою машину их! – распорядился генерал. – У вас не поместятся. Кто третий?