- Ой! - хрипло сказал Барин.
- Вот, - прошептал Халим: видно было, что он не в первый раз наблюдает это превращение.
Женщина же, едва коснувшись пола, подняла лицо и застонала глухим голосом, от которого у Барина побежали мурашки по телу. Поднялась и пошла неслышно в столовую, дальше. Халим перекрестил ей спину и зашептал молитву, христианскую, но с такой страстью, с какой молятся только неверные. А она повела спиной, как от ласки, как будто только и ждала молитвы.
Часы пробили три.
Барина трясло: он не знал, как реагировать, только присутствие Халима мешало ему убежать вон.
А Халим, приготовивший план, молча и гадливо выжидал, когда женщина попадется в его ловушку.
Она заплакала, села на пол и стала гладить доски, как будто успокаивала, обещала, радовалась. Всплескивала руками и качала головой. Легла, закрыв глаза.
Барин успокоился: женщина была красива, огня изо рта не изрыгала. Ему стало интересно. Интереснее.
Часы пробили шесть, запел петух.
Халим обернулся на Барина.
Тот понял.
- Простите! - сказал он.
Женщина повернулась на звук его голоса, он отпрянул: глаза ее были слепы. Боже!
- Я хотел бы... - начал Барин, но прокричал второй петух, и женщина стремительно скользнула к стволу.
Халим пытался удержать ее, но она вырвалась и очутилась рядом с Барином.
- Я! - крикнул Барин, обхватил ее - и началась борьба.
Она вилась и выскальзывала из рук, он, стараясь удержать ее, почувствовал вдруг в себе азарт и желание показать силу.
Тело ее было в его руках, и он изнемогал от восторга и ужаса, когда оно становилось то жидким, то холодным, то обжигало огнем, но он уже увлекся и теперь не выпустил бы ее ни за какие богатства.
- Нет, нет, ну нет! - говорил и кричал он. - Стой!.. Какое тело, Господи!.. Халим, закрой форточку!.. Больно? Не буду... Что ты хочешь: чтобы я умер на месте? Любишь, когда мужчина плачет? Зачем, девочка?.. Глупо. Тише. Тише. Все будет хорошо, все-все... Все, что у меня есть, девочка! Тонкая... Кто еще у меня? Хорошая, это я... Господи, какое тело... Не пущу.
Она обмякла, поникла. Погасла.
- И ничего не надо объяснять, да? - говорил он. - Все хорошо.
- Кто ты? - она обняла его лицо прозрачными пальцами, и он увидел, как оживают ее слепые глаза, как проявляются в них прожилки.
Ему захотелось даже прочесть стихи, но он запутался в гекзаметрах и бросил.
Прокричал третий петух, женщина вырвалась-таки от Барина, но Халим накинулся на нее с сетью, заготовленной заранее, и она упала и покатилась по полу.
- Все, - Халим вытер лицо и мрачно смотрел на добычу. - Убить?
Барин осторожно распутал сеть, касаясь женщины мягко, нежно. Сказал:
- Больше ты не будешь исчезать. Ты - дома.
- Холодно, - сказала она.
Он взял ее на руки, пошел-понес к себе, осторожно целуя ее в висок. Обернулся на Халима:
- Кол! Сожги! - с таким выражением, как если бы кричал: "Победа!"
Халим долго сидел перед колом на дворе, думал. Потом взялся колдовать. Снял с шеи крест, чтобы не мешала чужая вера, сложил руки по-мусульмански, долго шептал молитву, раскачиваясь взад и вперед. Ждал еще чуда.
Чуда не получилось больше.
Он вздохнул, надел на шею крест и торжественно, теперь по-христиански крестясь и кланяясь, сжег кол в специально вырытой яме.
Барин лежал на спине и смотрел, как ест его женщина.
- Почему ты никогда не спишь? - спросил он и с удовольствием сытого провел ладонью ей по спине.
Она выгнулась от удовольствия.
- Кушай-кушай, - он убрал руку. - И ест, как нелюдь.
В окно был виден двор, покрытый снегом.
- А снегу-то! - сказал Барин. - Мы с ума сошли: пол-зимы дома, - и опять, пальцем, погладил ей спину. - Ну что: совсем ничего не помнишь?
- Нет, - она весело покачала головой.
- Жалко. Мне с детства хотелось уметь что-нибудь... "нечистое".
- Зачем?
- Я наколдовал бы женщину, которая принесла бы мне удачу. И если она полюбила бы меня, я сделал бы ее счастливой.
- Значит, уже не надо колдовать, - она обняла его, целовала ему руку, ласкалась.
- А чего бы ты хотела? - спросил Барин по-барски.
- Жить, - она ответила без паузы.
- Умница, - он рассмеялся и ласково прижал ее к себе.
Они не видели, что в щель двери за ними смотрит Халим. Он теперь постоянно следил за ними. О чем он думает, было неясно: он умел делать бесстрастное лицо.
Но - подсмотрев за ними - Халим шел в прихожую, где стояло зеркало в серебряной оправе, и там; от души, не стесняясь (он знал, что они не придут), рассматривал себя. Делал выражения лица, осанку.
Странно, но ему больше всего нравилось, когда лицо его становилось сладким и слезливым, нежным.
Как сахар.
Как сливовый отвар.
Потому что после такого "отвара" ему хотелось плакать и грустить о себе.
И он успокаивался, забывал о Барине, мел полы под свою, нехристианскую песню.
А потом опять шел подглядывать.
Мари и Барин, наконец, выбрались из спальни и пошли осматривать остальные комнаты дома. В доме шел ремонт, видимо, давно. Можно было разглядеть остатки старого устройства и комнаты, почти готовые.
- Здесь будет камин, - показывал Барин. - Придется пробить крышу, но я знаю мастера, сделает. Двор накроем стеклом, и там будет оранжерея. Скоро опять будут модны оранжереи, я всегда чувствую! - он был горд и доволен своим "творчеством".
- А было лучше, - сказала Мари, рассматривая еще не содранные обои из серенького ситца. Запертую дверь.
- Вот это? - удивился Барин. - Ты не поняла. Я делаю новый вид дома, по лучшим образцам. Здесь все будет настоящее: мрамор флорентийский, спроси! - он пожал плечами.
- Я поняла, - согласилась она.
- Потрогай камень, он теплый, - и Барин приложил ее руку к мрамору, из которого будет камин. - Чувствуешь?
- Да, - глухо ответила она.
Они обедали в столовой, и Барин спросил, серьезно глядя на Мари:
- Что значит "было лучше"? Ты что, уже... "вылупливалась" в этом доме? Откуда ты знаешь, как было? Или я могу сделать только хуже?
- Нет, - она испугалась. - Мне все нравится. Просто раньше я не любила камень.
- Нет, если ты чувствуешь что-то своими... волшебными мозгами - ради Бога, но почему надо унижать?
- Если тебе нравится, значит, так надо, - ответила она. - И не бойся: я буду жить только с тобой.
Он рассмеялся:
- Обязательно позову фотографа, когда испугаюсь!
- Обернись!!! - крикнула она.
Он обернулся, увидел свое отражение в зеркале: дурацкое, испуганное. Мари радостно засмеялась: видел?
- Конечно, женщине много мозгов не обязательно, но чуть-чуть мозгов иметь все-таки необходимо, - сказал он, принимаясь за обед.
Мари заплакала.
- А теперь, оказывается, - это он ее обидел, - сообщил Барин.
Она плакала, морщилась.
- Нет, это не обед, - он бросил на стол салфетку и ушел.
"Прошу продлить мне срок сдачи моей книги, - писал он быстро, деловито, как "писатель". - Дела в моем имении не двигаются: вы знаете, как у нас работают без хозяина. А письма, которыми меня одолевают наши дамы и которые я не могу оставить без ответа..." - Он отложил перо, встал и прошел в спальню, где сидела Мари с распухшими глазами.
- Где-то были чернила... - он поискал на секретере. - Если хочешь, извини. Просто дом должен иметь свое лицо. Раньше это был чужой дом. Что же страшного в том, что я хочу хоть что-то изменить. Пусть по-своему. Но по-своему. И все.
Сел рядом. Посидели, не касаясь друг друга.
- Посмотрим вместе, - сказал он. - Ты хозяйка.
И в кабинете, разложив на полу план перестройки дома, ползали по нему на коленях, разглядывая мелко нарисованные цветочки в будущей оранжерее, фигурки хозяина и хозяйки, беспечно наслаждающихся уютом дома.
- Спорим, не орхидеи? - Мари улыбалась.
- Как - не орхидеи, когда вот - справочник! - Он, не вставая, взял справочник "О цветах", открыл заложенную страницу и показал Мари рисуночек, потом сравнил с цветочком на плане. - Нет, не орхидеи. А кто?
- Крокусы! - крикнула она и кинулась обнимать его. Потом изобразила "пронзенное страстью сердце" и со стоном покатилась на пол. - Я полюбила... мрамор! - сообщила она.
Он поднес к ее лицу кулак - смотри мне! - и обнял, поцеловал, гладил, ласкал, как будто не видел ее давно-давно.
Потом она сидела на диване и смотрела на Барина, которого видно было через приоткрытую дверь. Он писал, умно, быстро, осененный, не успевая записывать сам себя, яростно прикуривая от свечки, бросая курить, опять писал...
И она смотрела на другую дверь: дверь запертой комнаты, еще окруженную не содранными старенькими обоями.
- Я же еще ничего не знаю, - объяснила она спине Барина, потом - двери. - Кроме смерти. Вот и все.
- Похоже на какую-то картину, - сказал Барин, глядя в окно на серый темный вечер, - по колориту. Нет, все-таки такого отвратительного неба не бывает. Только - нам. Спасибо, - отошел от окна, увидел смятую постель, внимательный взгляд Мари.
Сел рядом. Подумал.
- Нет, надо что-то придумывать. Надо двигаться. Тьма, грязь - не для людей. Мы очень хорошо знаем тьму и грязь, мы отдали дань грязи!.. Нет, какое же смешное небо!.. Мари, деньги есть, на безумства хватит на год! К черту дом! Французские спектакли?! Альпы, Женева, вечный Рим. Я был в Италии, но до Рима не добрался, Я понимаю: Риму все равно, есть ли я. Но мне не нравится, когда кому-то все равно: есть ли я. Я протестую. Едем?! Европа - год, а почему одна Европа? От Ливерпуля до Америки - четырнадцать дней. Из Одессы в Константинополь - месяц. Индия, а? Брамины, невольники, гады, Аравийские пустыни - почему нет?! Я знаю, что суета сует, но я хочу иметь повод, чтобы сказать это _устало_!.. И, если хотите, я буду на том острове, где пал Наполеон! С каких вершин, ай-яй! Любимых вершин маленьких мальчиков и вечных идеалистов. Но я был мальчиком? Был. Побыл. И теперь я хочу побыть не мальчиком... - он отошел к окну и уже не увидел грязного серого неба.